И если люди более культурные отлично видят, насколько дешев этот бутафорский пессимизм, то увидит ли это та "некультурная Русь", о которой печется г. Блок? Ведь если "Жизнь человека" -- как общественное явление -- одно из следствий глубоких причин, связанных с переломом миросозерцания русского общества, то эта драма, в свою очередь, становится причиной, направляющей полупроснувшееся сознание в определенную сторону. Только что "некультурную Русь" обнадежили, наобещали того, чего заведомо не могли выполнить, и вдруг -- крах. А что как "некультурная Русь" возьмет да и поверит Андрееву? Убедится, что все "прямые, равные и тайные" -- пустая забава, что все бесчисленные жертвы революции погибли бессмысленно, в усладу "Серому Некто"? Куда ей тогда податься? Что ей делать? Остается одно, провалиться в столь дорогое и любезное г. Блоку русское, самобытное, хулиганство. Ему-то это не страшно. Для него это игрушки, эстетические "переживания", а для "некультурной Руси" это подлинные "слезки".
"Я думаю, -- пишет Блок в вышеназванной статье, -- что те страницы повести Скитальца, где "огарки" (бывшие люди) слушают какую-то "прорезающую" музыку в городском саду, где певчий Северо-востоков ссыпает в театральную кассу деньги, набросанные ему в шляпу озверевшей от восторга публикой, где спит на волжской отмели голый человек с узловатыми руками, громадной песенной силой в груди и с голодной и нищей душой, спит как "странное исчадие Волги", -- думаю, что эти страницы представляют литературную находку, если читать их без эрудиции и без предвзятой идеи, не будучи знакомым с "великим хамом"".
Г. Блок со смаком обсасывает эту "литературную находку", утомленный своей культурностью, он радуется сродству душ с "исчадием Волги" и "озверевшей толпой". Конечно, во всяком культурном человеке сидит зверь, насекомое, но, казалось бы, культура в том и состоит, чтобы идти от зверства к человечеству, а от человечества еще дальше и выше. Но Блоку этого не надо. Как юноши, не достигшие еще гражданской зрелости, он с бессознательной порочностью тянется к зверству исчадия Волги. Новая форма соединения интеллигенции с народом, соединение в хулиганстве, в нищете душ. Старые славянофилы верили в народ-богоносец, критические народники толковали о самобытном типе развития России, и все они говорили о неоплатном долге интеллигенции перед народом. А новейшие народники уменьшили задачу. Опростившись, опустившись, они братаются с обладающим песенной силой исчадием Волги: "В хороводы, в хороводы! О, соборуйтесь народы". Думаю, что эти хулиганские хороводы, это новое соединение обнищавшей интеллигенции с "некультурной Русью" не особенно утешительно. Неоплатный долг можно выплатить, накопляя богатства, а не проматывая их с легкомыслием.
Для смотрящего со стороны "европейца", братающиеся с исчадием Волги мистические анархисты не так страшны. Это явление находится в связи с тем сдвигом, который переживает наше общество. Оно вполне нормально и закономерно, а как реакция против благодушного позитивизма и зазнавшегося рационализма -- даже отрадно. Но, несмотря на весь мой европеизм, несмотря на пребывание в "сонной культуре", я не могу смотреть на историю, как на процесс, и приносить в жертву этому Молоху живую человеческую личность. Это дело бесстрастных социологов, ортодоксальных марксистов, наблюдающих историю, как врачи, которые следят за борьбой бактерий в желатине, наконец, это дело эстетов, чающих новых литературных находок. Исчадие Волги не только социальный отброс, не только литературная находка, а, прежде всего, живая человеческая личность. И не только к этому исчадию, но и к Блоку нельзя относиться так, как он сам относится к "исчадию". И Блок живая личность, но только гораздо более свободная, чем исчадие Волги, потому что обладающая большим сознанием, большей независимостью от внешних условий, а следовательно и более ответственная. Когда Блок и его сотоварищи сводят праведный в основе своей бунт против плоского реализма не к освещенной сознанием свободе, а к разнузданности, чураются всякого нормирующего начала, видят в нем не условия коллективной свободы, а нарушение ее, -- становится больно и горько. В этом новом народническом хулиганстве мистические анархисты теряют самое ценное, что они получили в наследство от старых декадентов, или, как их теперь называют, "неоромантиков 90-х годов": ощущение личности. С извращенным сладострастием они топчут свое я, спешат раствориться в бесформенном хулиганстве. Соборный индивидуализм только пустое слово; потеря индивидуальности, жажда забыть ее -- подлинная реальность.
В тьме отдаления,
Самодовления,
Богом зачатая
Ярь непочатая,
Дщерь неизменности
Щедрых страстей