В этом году женщины-казачки возвысили голос. Это было впервые от сотворения мира. «Бабком» потребовал закрытия лавки Госспирта. На селе сделалось очень трудно добыть водку, — разве уж из города кто привезет.
Вошел к нам в комнату еврей-переселенец, временно живущий в доме у моего охотника. Хозяин поднес и ему. Еврей выпил рюмку и мгновенно захмелел. У него опрокинулись глаза, и внезапно он стал спрашивать меня, почему такой-то товарищ, состоящий на службе в Озете, получает двести рублей в месяц.
— За то, что умеет красиво подписывать свою фамелию, а я не умею, так я сапожник, а он ответственный? Вот это значит социализм? Я вас спрашиваю! Стремянников! — обратился он к усачу. — Стремянников! Это социализм? Я говорю, слышишь, Стремянников? — я говорю, что если так, то мы вполне имеем явление демократической республики.
Все удивились, как быстро человек опьянел. Он плюхнулся в угол и замолк.
Казаки с любопытством оглядывали его: они не видали евреев, не знают их, им любопытен каждый.
За перегородкой, где живет еврейская семья, заплакал ребенок.
— Совсем еврейское дитё, как русское, плачет, — заметил Стремянников.
Ярославцев задумчиво добавил:
— Все люди по-одному, одним звуком смеются и одним звуком плачут. А живут по-разному: одни, как люди, а другие, как сволочи…
Ярославцев опрокинул здоровенную рюмку и стал обгладывать кость.