В самом деле, дверь в доме священника скрипнула, и на пороге появился аббат Бурнизьен; мальчишки гурьбой кинулись в церковь.
— Вот безобразники! — пробормотал священник. — Одно баловство на уме.
Наступив на растрепанный катехизис, он нагнулся и поднял его.
— Ничего для них нет святого!
Но тут он увидел г-жу Бовари.
— Извините, — сказал он, — я вас не узнал.
Он сунул катехизис в карман и, все еще раскачивая двумя пальцами тяжелый ключ от ризницы, остановился.
Заходящее солнце било ему прямо в глаза, и в его свете лоснившаяся на локтях ластиковая сутана с обтрепанным подолом казалась менее темной. Широкую грудь вдоль ряда пуговок усеяли следы жира и табака; особенно много их было внизу, где от них не защищал нагрудник, на который свисали складки красной кожи, испещренной желтыми пятнами, прятавшимися в щетине седеющей бороды. Священник громко сопел — он только что пообедал.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он.
— Плохо, — ответила Эмма. — Я страдаю.