Старается подняться, затѣмъ снова падаетъ; зубы его стучатъ. Я чувствую утомленіе... какъ будто у меня переломаны всѣ кости. Отчего?
Ахъ! это Дьяволъ! вспоминаю; -- и даже онъ повторялъ мнѣ то же, что я зналъ отъ стараго Дидима объ ученіяхъ Ксенофана, Гераклита, Мелисса, Анаксагора, о безконечномъ, твореніи, невозможности знать что-либо!
И я вѣрилъ, что могу слиться съ Богомъ!
Горько смѣясь:
О, безуміе, безуміе! Развѣ я виноватъ? Молитва для меня невыносима. Сердце мое безплоднѣй утеса. Прежде оно захлебывалось отъ любви!
По утрамъ на горизонтѣ дымился песокъ, какъ пепелъ кадильницы; при захожденіи солнца огненные цвѣты распускались на крестѣ;-- и среди ночи часто мнѣ казалось, что всѣ существа и всѣ предметы, соединенные въ общемъ молчаніи, поклонялись со иной Господу. О прелесть молитвъ, счастье восторговъ, дары неба, гдѣ вы?
Припоминаю путешествіе, которое я совершилъ съ Аммономъ въ поискахъ за уединеннымъ мѣстомъ для монастырей. Былъ послѣдній вечеръ; и мы ускоряли шаги, напѣвая гимны, бокъ-о-бокъ, въ безмолвія. По мѣрѣ того какъ опускалось солнце, тѣни нашихъ фигуръ удлинялись какъ два все растущихъ обелиска, которые какъ бы шли передъ нами. Мы втыкали кое-гдѣ кресты изъ кусковъ нашихъ посоховъ, чтобы обозначить мѣсто кельи. Ночь наступала медленно; и черныя волны разливались по землѣ, въ то время какъ небо было еще въ розовомъ сіяніи.
Когда я былъ ребенкомъ, я забавлялся, строя скиты изъ камешковъ. Мать невдалекѣ смотрѣла за мной.
Она навѣрно прокляла меня за мой уходъ, вырывая цѣлыя клоки сѣдыхъ волосъ. А ея трупъ остался распростертымъ въ хижинѣ подъ тростниковой крышей, среди рушащихся стѣнъ. Гіена, фыркая, просовываетъ морду въ отверстіе... Ужасъ! Ужасъ!
Рыдаетъ.