Мато все держалъ ея маленькія руки въ своихъ рукахъ и время отъ времени, несмотря на повелѣніе жреца, она отворачивала лицо и старалась освободить свои руки. Ему хотѣлось сильнѣе вдыхать благоуханіе, испарявшееся отъ нея, и ноздри его расширились. То былъ ароматъ неопредѣленный, свѣжій, но одуряющій, какъ благоуханіе курильницы. Въ немъ слышался и медъ, и перецъ, и ладонъ, и розы...
Но какими судьбами явилась она подлѣ него, въ его палаткѣ, въ его волѣ? Послалъ ли ее кто нибудь? Или она пришла за заимфомъ? Его руки опустились, и онъ склонилъ голову, удрученный внезапной грезой.
Тогда Саламбо, чтобы пробудить его жалость, сказала ему тихо:
-- Что я сдѣлала тебѣ, что ты желаешь моей смерти?
-- Твоей смерти?
-- И увидѣла тебя въ тотъ вечеръ, среди пожара моихъ садовъ, среди дымящихся чашъ и задушенныхъ рабовъ, и твои гнѣвъ былъ такъ ужасенъ, что ты бросился на меня, и я должна была бѣжать. Потомъ ужасъ нашелъ на Карѳагенъ; скорбѣли о разграбленіи городовъ, о потерѣ селъ, объ убійствѣ воиновъ; ты ихъ истребилъ, ты погубилъ ихъ! Я ненавижу тебя! Одно имя твое грызетъ меня, какъ укоръ совѣсти. Ты ненавистнѣе чумы и римскихъ войскъ! Весь край трепещетъ твоего гнѣва, борозды на пашняхъ полны труповъ. Я шла по слѣдамъ твоихъ опустошеній, точно шла за самимъ Молохомъ!
Мато мгновенно всталъ; безграничная гордость наполнила его сердце; онъ точно уподоблялся божеству. Ноздри его дрожали, зубы были стиснуты. Она продолжала:
-- Мало тебѣ было твоего святотатства, и ты въ заимфѣ пришелъ ко мнѣ, во время моего сна! Тогда я не поняла твоихъ словъ, но видѣла, что ты хотѣлъ вовлечь меня во что-то ужасное, въ глубину пропасти.
Мато, ломая руки, воскликнулъ:
-- Нѣтъ, нѣтъ! я хотѣлъ тебѣ же отдать заимфъ! Мнѣ казалось, что богиня предназначала свое покрывало для тебя, что заимфъ долженъ принадлежать тебѣ! Въ ея ли храмѣ или въ твоемъ домѣ, по развѣ ты не такъ же всемогуща, чиста, лучезарна и прекрасна, какъ Танита!