Поднялся громадный вопль, кимвалы и бубны звенѣли громче и громче, тамбурины гремѣли; пурпуровый балдахинъ, покачиваясь, вступилъ въ главный входъ.
Вотъ онъ снова уже показался въ первомъ этажѣ; Саламбо тихо шествовала подъ нимъ; она перешла черезъ террасу и сѣла на тронъ, устроенный въ черепашьей скорлупѣ. Ей поставили подъ ноги скамью изъ слоновой кости; на верхней изъ трехъ ступенекъ скамьи стали на колѣна два маленькіе негра, и повременамъ Саламбо опускала на ихъ головы свои руки, отягощенныя множествомъ тяжелыхъ перстней.
Она была одѣта въ тонкую кольчугу, напоминавшую рыбью чешую и игравшую перламутровымъ отливомъ; голубой поясъ перехватывалъ ея станъ; перси оставались обнаженными въ двухъ выемкахъ, сдѣланныхъ на подобіе полумѣсяцевъ; павлинья перья, усыпанныя каменьями, украшали ея голову; широкое ослѣпительной бѣлизны покрывало ниснадало сзади; неподвижныя руки, перехваченныя выше локтя алмазными запястьями; сжатыя колѣна, прямой станъ -- все это придавало ея фигурѣ видъ какого-то священнаго изображенія.
На двухъ остальныхъ сѣдалищахъ помѣстились отецъ Саламбо и ея мужъ. На Нарр'Авасѣ было свѣтлое и длинное платье; голову его украшалъ каменный вѣнецъ, и изъ-подъ него опускались двѣ косы, закрученныя, какъ рога Аммона. Фіолетовая туника Гамилькара была заткана золотыми виноградными листьями, а сбоку онъ держалъ свой боевой мечъ.
Въ пространствѣ, окруженномъ столами, извивался въ лужахъ розоваго масла Пиѳонъ, привезенный изъ храма Эшмуна; онъ ловилъ пастью свой хвостъ и описывалъ черные круги. Посреди возвышалась мѣдная колонна; находившееся наверху ея хрустальное яйцо отражало по всѣмъ направленіямъ лучи ударявшаго въ него солнца.
Позади Саламбо стояли жрецы Таниты, одѣтые въ льняныя одежды; по правую ея сторону блистали золотою полосою тіары старшинъ, по лѣвую зеленѣли изумрудные жезлы богатыхъ.
Въ глубинѣ стояли пурпуровой стѣной жрецы Молоха, одѣтые въ красныя хламиды; нижнія террасы занимали остальныя группы, а улицы загромождала толпа, взбиравшаяся на крыши домовъ и длинной вереницей тянувшаяся къ вершинѣ Акрополя.
Внизу народъ, надъ головами небо, вокругъ необозримое море, а тамъ, вдали, заливъ, горы, окрестности... все это окружало лучезарную Саламбо; она какъ-бы слилась съ Танитой и воплотила въ себѣ духъ Карѳагена.
Празднество должно было длиться всю ночь; на низкихъ столахъ, покрытыхъ цвѣтными шерстяными коврами, возвышались вставленные свѣтильники; огромныя янтарныя чаши, амфоры изъ зеленаго стекла, черепаховыя ложки, небольшіе круглые хлѣбы -- все это тѣснилось между двухъ рядовъ тарелокъ, усыпанныхъ по краямъ жемчугомъ. Виноградныя кисти и листья обвивали сдѣланный изъ слоновой кости Бахусовъ жезлъ; глыбы снѣга таяли на блюдахъ чернаго дерева; груды лимоновъ, гранатъ, тыквъ и арбузовъ возвышались на плоскихъ серебряныхъ вазахъ; кабаны, открывъ пасть, утопали въ прянной пыли; покрытые шерстью зайцы, казалось, скакали между цвѣтовъ; разное мясо наполняло раковины; пирожное имѣло символическія формы; когда приподнимались надъ кушаньями крышки, изъ-подъ нихъ вылетали голуби.
Рабы, подобравъ свои туники, кружились на носкахъ; повременимъ гимны игрались на лирахъ; голоса соединялись въ хоры. Вокругъ пиршества разливался, несмолкаемый, какъ прибой моря, народный говоръ и, казалось, убаюкивалъ его въ своей широкой гармоніи. Нѣкоторымъ припоминался пиръ наемниковъ, и они предавались сладкимъ грёзамъ. Солнце заходило, а съ другаго конца неба уже подымался мѣсяцъ.