Вдругъ Саламбо повернула, какъ-бы на чей нибудь зовъ, свою голову; смотрѣвшій на нее народъ сталъ слѣдить за ея взоромъ.
На вершинѣ Акрополя отворилась дверь темницы, высѣченной въ скалѣ, у подножія храма, и на порогѣ этого мрачнаго подземелья показалась человѣческая фигура.
Человѣкъ вышелъ оттуда совсѣмъ перегнувшись; у него былъ тотъ испуганный видъ, какой бываетъ у дикихъ звѣрей, въ минуту ихъ внезапнаго освобожденія. Неожиданный переходъ къ свѣту ослѣпилъ его; нѣкоторое время онъ оставался неподвиженъ. Всѣ узнали его; всѣ смотрѣли на него притаивъ дыханіе.
Тѣло этой жертвы имѣло для нихъ значеніе высокое, почти религіозное. Они наклонялись, чтобы лучше разсмотрѣть его, особенно женщины. Онѣ сгорали желаніемъ видѣть того, кто умертвилъ ихъ дѣтей, ихъ мужей; и вопреки ихъ волѣ, въ душѣ ихъ подымалось позорное желаніе -- желаніе узнать его всего, вполнѣ -- желаніе, смѣшанное съ смущеніемъ совѣсти и доходившее до высшей степени омерзенія.
Наконецъ онъ двинулся; минутная неподвижность толпы, произведенная нечаянностію зрѣлища, миновала. Все задвигалось. Тысячи рукъ поднялись, и, затѣмъ, его уже не стало видно.
Лѣстница Акрополя состояла изъ шестидесяти ступеней. Онъ спустился съ нихъ, какъ-бы влекомый потокомъ съ вершины горы. Лишь только три раза видѣли его, въ мгновенія его скачковъ; въ самомъ низу, онъ упалъ разомъ, на обѣ пятки.
Изъ плечъ его сочилась кровь; грудь его круто подымалась отъ сильныхъ вздоховъ, и чтобы разорвать оковы, онъ употреблялъ такія страшныя усилія, что скрученныя на спинѣ руки его вздувались, какъ разрубленное на части тѣло змѣи.
Отъ того мѣста, гдѣ онъ впервые показался, шло нѣсколько улицъ, и по каждой изъ нихъ протянуты были параллельно, съ одного конца до другаго, тронныя бронзовыя цѣпи, прикрѣпленныя къ изобразившимъ финикійскихъ боговъ. Толпу такимъ образомъ осадили къ домамъ, и посрединѣ улицъ расхаживали только жрецы, помахивая ремнями. Одинъ изъ нихъ сильнымъ толчкомъ заставилъ Мато двинуться впередъ.
Народъ просовывалъ руки за цѣпи и кричалъ, что и этотъ путь слишкомъ широкъ, а между тѣмъ эти же самыя руки трогали, кололи, царапали Мато. И онъ проходилъ такъ улицу за улицей, и нѣсколько разъ бросался въ стороны, стараясь укусить кого нибудь; но толпа мгновенно отступала назадъ; цѣпи удерживали его; раздавался громкій хохотъ.
Какой-то ребёнокъ разорвалъ ему ухо; молодая дѣвушка проткнула ему щоку остріемъ веретена, спрятаннаго въ рукавѣ. У него вырывали клочья волосъ, выхватывали куски мяса; тыкали ему въ лицо губки, насаженныя на палки и напитанныя нечистотами. Кровь ручьемъ текла по правой сторонѣ его горла. Всѣми овладѣло изступленіе. Въ лицѣ этого послѣдняго варвара видѣли всѣхъ варваровъ, всю ихъ силу, и на немъ старались теперь выместить всѣ свои несчастія, всѣ ужасы, весь позоръ. По мѣрѣ того, какъ ярость находила себѣ удовлетвореніе, она только увеличивалась. Отъ сильнаго напора цѣпи вытягивались и лопались; люди, которыхъ рабы били, стараясь отодвинуть ихъ назадъ, какъ будто и не чувствовали сыпавшихся на нихъ ударовъ. Нѣкоторые карабкались на пороги домовъ. Всякое отверстіе въ стѣнахъ было заткнуто головами. Кто не могъ нанести ему зла, довольствовался тѣмъ, что поносилъ его.