-- Это будетъ лучше, гораздо лучше, Бертранъ; только вотъ неудобство, о которомъ ни ты, ни я не подумали: ребенокъ не любитъ письма.
-- Удивительно; между тѣмъ каждый разъ, приходя къ вамъ, я ему даю денегъ, и знаю отъ нашего лавочника, что онъ на нихъ покупаетъ только бумагу.,
-- Къ сожалѣнію, это правда; этотъ ребенокъ истребляетъ бумаги болѣе моего; а ты знаешь, что и я не мало переведу ее у моего банкира г. Пастуро; только онъ употребляетъ ее не на письмо.
-- А на что же? На дѣланіе сумокъ для сушеныхъ плодовъ?
-- Это было бы хорошо, мой милый; но нѣтъ... ты увидишь, какъ я несчастливъ: онъ на ней мараетъ карандашемъ, чернилами, углемъ; онъ рисуетъ ландшафты, по его словамъ; или иногда начертитъ портретъ того купца съ большимъ носомъ, ты знаешь... или-же и лучше того, потому что шалунъ ничѣмъ не уважаетъ: нарисуетъ, какъ мать его сливаетъ щелокъ, или какъ старая наша кухарка хлопочетъ около вертепа; наконецъ, повѣришь ли ты, онъ нарисовалъ меня самаго, мою контору у г-на Пастуро, мой столъ, мою чернильницу, мое перо за ухомъ, даже самаго г-на Пастуро? Разумѣется, за это я могъ бы лишиться мѣста... За то ужъ и досталось ему отъ меня. Я побожился, что если еще разъ застану его за такимъ занятіемъ, то непремѣнно прогоню отъ себя! О! я сдержу слово: разсердившись, я бываю неумолимъ.
-- Что ты, Грезь! у твоего сына рѣшительная склонность къ живописи.
-- И ты хочешь, чтобъ я допустилъ его сдѣлаться живописцемъ? И онъ долженъ добывать себѣ хлѣбъ живописью? Положимъ, такъ. Что-жъ будетъ онъ писать?
-- Ну, да напримѣръ, какъ Миньяръ, портреты; какъ Лебренъ, историческія сцены....
-- Не надобно мнѣ ни исторій, ни повѣстей, ни миѳологіи, Бертранъ: мы всѣ, отъ отца до сына, были прикащиками; Батистъ также долженъ быть прикащикомъ....
-- Я то же думаю, Грезъ.... но вотъ бьетъ семь часовъ; время каждому изъ насъ отправляться въ свою контору. Прощай, до свиданія!