-- Вы въ монастырѣ Скорбящей Богородицы, было отвѣтомъ Madame Сенъ-Реми.-- Я привела васъ сюда не для обсужденія съ вами причинъ побудившихъ вашу матушку поручить васъ моему надзору, могу сообщить вамъ лишь то что все сказанное вамъ о вашемъ пріѣздѣ сюда въ гости -- неправда. Я не искала сближенія ни съ вашей матушкой, ни съ вами. Она сама первая обратилась ко мнѣ. Она заблагоразсудила возложить на меня обязанность, которую я исполню съ помощію Божіей. Я привела васъ сюда, Mademoiselle, съ цѣлью объяснить вамъ правила которыми вы должны руководствоваться живя здѣсь. И прежде нежели Констанція успѣла возразить что-либо, настоятельница начала рѣчь свою. Она съ такимъ же успѣхомъ могла бы объяснить правила эти стѣнамъ, какъ и ошеломленной дѣвушкѣ стоявшей предъ нею.
-- Я полагаю въ настоящую минуту вамъ лучше всего будетъ удалиться въ вашу комнату, въ которую я сейчасъ провожу васъ, сказала настоятельница, дойдя до послѣдняго правила,-- покой и размышленія лучше всего приготовятъ васъ къ обязанностямъ завтрашняго дня.
Покой и размышленія! Еслибъ я вздумалъ увѣрять васъ что Констанція могла быть покойна, претерпѣвъ подобное оскорбленіе, что она могла размышлять о чемъ-либо хорошемъ или дурномъ, между тѣмъ какъ острая боль эта грызла ея сердце; я бы сказалъ этимъ безсмысленную вещь. Довольно тяжело было размышлять въ продолженіи всего этого долгаго, тоскливаго дня о предательскомъ поступкѣ ея матери; но насколько еще тяжелѣе того стало ей, когда заснувъ наконецъ, утомленная рыданіями, и увѣривъ себя во снѣ что все это было лишь страшною грезой, она проснулась и убѣдилась что все это было страшною дѣйствительностію.
Дня черезъ два она начала понемногу мириться съ судьбой своею. Это не можетъ продолжаться долго, думала она. матери ея не станетъ духу продержать ее здѣсь долго. Это было невозможно, немыслимо! Онѣ условились что ее отвезутъ на время за границу, съ цѣлію окончить тамъ ея воспитаніе, а тутъ она сидѣла безъ книгъ и безъ учителей, только и дѣлая что вышивая полотенца! Это никакъ не можетъ продолжаться долго!
И она рѣшилась вооружиться терпѣніемъ и примириться, насколько можно, съ плохими обстоятельствами, хуже всего въ которыхъ было то что она лишена была всякаго сообщенія съ Джекомъ. Она горевала болѣе за Джека, нежели за себя.-- Бѣдный, милый другъ! думала она.-- Какъ онъ стоскуется ничего не слыша обо мнѣ. Еслибъ я могла только дать ему знать что я жива и здорова.
Ея терпѣніе подвергалось тяжелымъ испытаніямъ. Она просила Madame Сенъ-Реми выписать ей изъ Діеппа ея книги и рисунки и разныя бездѣлицы, способныя занять ее. Ей отвѣчали что рисованіе было противъ правилъ; что тѣ книги въ которыхъ она нуждается будутъ доставлены ей здѣсь, а что остальныя вещи о которыхъ она говорила не могутъ быть допущены въ стѣнахъ монастыря.
Но у нея все-таки нашлись развлеченія. На пустынномъ дворѣ, среди сорныхъ травъ, она нашла нѣсколько полевыхъ цвѣтовъ, и знанія ея по части ботаники убѣдили ее что ихъ можно улучшить посредствомъ ухода. Въ часы такъ-называемые "recreation", она пересадила ихъ, сдѣлала для нихъ грядку изъ лучшей земли которую только могла найти, поливала ихъ и добилась отъ нихъ пышнаго и благоуханнаго цвѣта. Въ углубленіи стѣны у ея окна красногрудая птичка свила себѣ гнѣздышко. Она подружилась съ этою птичкой, такъ что та стала ѣсть крошки хлѣба съ ея ладони, между тѣмъ какъ самецъ важно сидѣлъ не вдалекѣ, склонивъ голову на бокъ, готовый рѣшиться послѣдовать примѣру своей подруги. У нея оставались мечты ея о Джекѣ, ея цвѣты, ея любимицы, и заботы объ нихъ. Она не чувствовала себя несчастной подъ благословенною звѣздой надежды, сіяющей всегда такъ ярко молодымъ невиннымъ сердцамъ.
Одно лишь досаждало ей. Въ силу правила допускавшаго лишь общество втроемъ, ей никогда не позволялось оставаться наединѣ съ Гельминой Лафуре; не позволялось даже гулять съ ней и втроемъ, въ сопровожденіи монахини, взадъ и впередъ по террасѣ. Даже по воскресеньямъ во время обѣдни, онѣ никогда не оставались вмѣстѣ. Она не могла себѣ представить что Гельмина сама избѣгаетъ ее, а такъ какъ молчаніе и безусловное повиновеніе входило въ число правилъ, то она была увѣрена что ихъ держали порознь, съ какою-нибудь цѣлію. Разумѣется, оно такъ и было. Madame Сенъ-Реми дошла до убѣжденія что всегда бываетъ корнемъ и причиной всякаго зла постигающаго ея полъ. Она смотрѣла на него какъ на какого-то дикаго, свирѣпаго звѣря, противъ котораго слѣдовало защищаться всѣми силами. Дѣвицы Лафуре и Конвей обѣ находились подъ зарокомъ этого ужаснаго существа, а настоятельница слыхала что когда двѣ молодыя дѣвушки пораженныя этою болѣзнію сличаютъ свои недуги и толкуютъ о своихъ мучителяхъ, то зарокъ не снимается съ нихъ вслѣдствіе этого. Кромѣ того, добрый священникъ, посѣщавшій ихъ монастырь, совѣтовалъ ей не допускать этихъ двухъ дѣвицъ до обоюднаго сближенія. Какимъ образомъ достойный мужъ этотъ провѣдалъ объ опасности противъ которой онъ предупреждалъ ее, неизвѣстно. Но всякій долженъ согласиться что онъ былъ правъ, по крайней мѣрѣ съ своей точки зрѣнія.
Но безмолвное, безпрекословное повиновеніе стало наконецъ невыносимымъ для разумнаго существа, какимъ была бѣдная маленькая Конъ. Однообразіе ихъ жизни, притуплявшее другія, болѣе грубыя натуры, раздражало ее. Половина тѣхъ особъ съ которыми ей дозволялось имѣть сношенія были люди безнадежно тупые, остальныя же были мрачны и угрюмы. Часто, сидя надъ скучнымъ издѣліемъ полотенецъ, она поднимала голову и встрѣчала устремленный на нее взглядъ блестящихъ черныхъ глазъ Гельмины, но другихъ средствъ къ сообщенію онѣ не имѣли. Отчего не писала она ей и не сунула ей въ руку клочекъ бумаги? Оттого что писаніе было противъ правилъ и нельзя было нигдѣ получить ни капли чернилъ и ни клочка бумаги.
Въ одно воскресенье, когда католички были у обѣдни, Констанція вспомнила что забыла свою Библію въ своей комнатѣ и попросила позволенія сходить за ней. Входить днемъ въ спальни было противъ правилъ и ей велѣли оставаться въ трапезной съ Мари. На пути туда она встрѣтила Гельмину, шедшую въ сопровожденіи монахини, въ свою комнату.