Монпелье. 15/20 янв. 1778.
Получив на сих днях радостное для всех россиян известие о разрешении от бремени ее императорского высочества, приемлю смелость принести в. с. нижайшее поздравление с сим благополучным происшествием, утверждающим благосостояние отечества нашего.
Я имел честь получить милостивое письмо ваше от 13 ноября, за которое приношу в. с. покорнейшее благодарение. Сообщение мне ваших, на истине основанных и проницанием извлеченных рассуждений, произвело во мне о самом себе весьма лестное заключение. Признаюсь, милостивый государь, что я больше сам себя почитаю, видя, что особа ваших достоинств и заслуг считает меня способным вкусить толь разумную беседу.
Удовольствие, изъявляемое вашим сиятельством о примечаниях моих на представляющиеся в путешествии моем любопытные предметы, почитаю знаком вашей ко мне милости. Будучи оным весьма много ободрен, осмеливаюсь продолжать здесь отчет мой в. с-ву о том, что здесь вижу, и какие рассуждения рождает во мне видимое мною.
Les Etats, или земский суд здешней провинции, уже кончился. Все разъехались из Монпелье: знатные и богатые в Париж, а мелкие и бедные по деревням своим. Первые приезжали сюда то делать, что хотят, или справедливее сказать то делать, чем у двора насчет последних выслужиться можно; а последние собраны были для формы, чтобы соблюдена была в точности наружность земского суда. Я называю наружностью для того, что в существе самом он не значит ничего. Все отправляемые тут дела ограничиваются в одном, то есть в собрании подати. Окончив сие, за прочие и не принимаются. Первый государственный чин, духовенство, препоручает провинцию в одно покровительство Царя Небесного, дабы самому не поссориться с земным, если вступиться за жителей, и облегчить утесненное их состояние. Знатнейшие светские особы считают бытие свое на свете смотря по тому, как у двора приятно на них смотрят, и конечно не променяют одного милостивого взгляда на все блаженство управляемой ими области. Словом: по окончании сего земского суда, провинция обыкновенно остается в добычу бессовестным людям, которые тем жесточе грабят, чем дороже им самим становится привилегия разорять своих сограждан. Здешние злоупотребления и грабежи конечно не меньше у нас случающихся. В рассуждении правосудия вижу я, что везде одним манером поступают. Наилучшие законы не значат ничего, когда исчез в людских сердцах первый закон, первый между людьми союз: добрая вера. У нас ее не очень много, а здесь нет и головой. Вся честность на словах, и чем складнее у кого фразы, тем больше остерегаться должно какого-нибудь обмана. Ни порода, ни наружные знаки почестей не препятствуют нимало снисходить до подлейших обманов, как скоро дело идет хотя о малейшей корысти. Сколько кавалеров св. Людовика, которые тем и живут, что подольстившись к чужестранцу, и заняв у него, сколько простосердечие его взять позволяет, на другой же день скрывается вовсе и с деньгами от своего заимодавца! Сколько промышляют своими супругами, сестрами, дочерьми! Словом, деньги есть первое блаженство здешней земли. Развращение нравов дошло до той степени, что подлый поступок не наказывается уже и презрением. Честнейшие действительно люди не имеют нимало твердости отличить бездельника от доброго человека, считая, что такая отличность была бы contre la politesse Francoise3. Позвольте мне, милостивый государь, остановиться несколько на слове politesse. Сия вежливость такое в умах и нравах здешних произвела действие, что поневоле заставила меня сделать некоторые примечания. Я осмелюсь их сообщить здесь в. с-ву.
Опыт показывает, что всякий порок ищет прикрыться наружностью той добродетели, которая с ним граничит. Скупой, например, присваивает себе бережливость, мот щедролюбие, а легкомысленные и трусливые люди вежливость. И в самом деле, кто услышав ложь или ошибку, не смеет или не смыслит противоречить тому всего вернее и легче согласиться, тем больше, что всякая потачка приятна большей части людей. Сие правило здесь стало всеобщее; оно совершенно отвращает господ французов от всякого человеческого размышления, и делает их простым эхом того человека, с коим разговаривают. Почти всякий француз, если спросить его утвердительным образом, отвечает: да; а если отрицательным о той же материи, отвечает: нет. Сколько раз с отличными людьми имея случаи разговаривать, например, о вольности, начинал я речь мою тем, что "как мне кажется, сие первое право человека во Франции свято охраняется"; на что с восторгом мне отвечают, que Franèois est né libre4; что сие право составляет их истинное счастье; что они помрут прежде, нежели стерпят малейшее оному нарушение. Выслушав сие, завожу я речь о примечаемых мною неудобствах, и нечувствительно открываю им мысль мою, что "желательно б было, если б вольность была у них не пустое слово". Поверите ли, милостивый государь, что те же самые люди, кои восхищались своей вольностью, тот же час отвечают мне: O Monsieur! vous avez raison. Les Francois est ecrase, le Francois eit esclave5! Говоря сие впадают в преужасный восторг негодования, и если не унять, то хотя целые сутки рады бранить правление, и унижать свое состояние.
Если такое разноречие происходит от вежливости, то по крайней мере не предполагает большого разума. Можно кажется быть вежливу, и соображать при том слова свои и мысли. Вообще надобно отдать справедливость здешней нации, что слова сплетает мастерски; и если в том состоит разум, то всякий здешний дурак имеет его превеликую долю. Мыслят здесь мало, да и некогда, потому что говорят много, и очень скоро. Обыкновенно отворяют рот, не зная еще, что сказать; а как затворить рот, не сказав ничего, было бы стыдно, то и говорят слова, которые машинально на язык попадаются, не заботясь много, есть ли в них смысл какой-нибудь. При том каждой имеет в запасе множество выученных наизусть фраз, правду сказать, весьма общих и ничего незначащих, которыми однако отделываются при всяком случае. Сии фразы состоят обыкновенно из комплиментов, часто весьма натянутых, и всегда излишних для слушателя, который пустоты слушать не хочет. Вот общий, или лучше сказать, природный характер нации; но надлежит присовокупить к нему и развращение нравов, дошедшее до крайности, чтоб сделать истинное заключение о людях, коих вся Европа своей моделью почитает. Справедливость конечно требует исключить некоторых частных людей, прямо умных и почтения достойных; но они столь же редки, как и в других землях.
Предоставляя себе честь продолжить при первом случае примечания мои на здешние нравы и обычаи, прекращаю оные теперь, дабы не обременить в. с. чтением вдруг весьма пространного письма.
На прошедшей почте упомянул я о разнесшемся здесь слухе, будто б живущий в Париже американской поверенный Фраклин признан в характере посла. Сей слух явился ложен, и взят от того, что Франклин действительно был, неизвестно зачем, в Версаль призван и проч.
1 Добровольное приношение.