Шарль Зоммервиль сопровождал кортеж, и все — кроме той, которая разделяла с ним его печальную тайну — были тронуты тем волнением, которые выражали черты и движения ученого, когда он бросил горсть земли в могилу, в которой отшельник будет спать своим последним сном в тени пальм. Мюйир, Ляромье и Жюльен опустились на колени возле мулата и негритянок, в то время, как Жан Лармор читал молитву перед двумя ветками, связанными крестом. Не умея молиться, Алинь отдала последнюю дань слезами.
Напрасно на обратном пути Лармор пытался рассеять ее печаль. Улыбка, которую ей посылал негр на операционном столе, будет отныне неизгладима, как упрек. Эта улыбка непрерывно мучила ее и укоряла ее за лживую мечту, бросившую его — доверчивого и послушного — под лезвие ножа. Ничто больше не привязывало ее к жизни. Она вращалась в каком-то хаосе, где светилась только одна эта невыносимая улыбка. Разочарованная в науке и любви, в страхе перед будущим, где все дороги терялись во тьме, она в первый раз в жизни задумалась о конечном избавлении...
— Я очень огорчен, что вижу вас такой грустной, — настаивал Жан, которого мрачное молчание молодой девушки расстраивало: — Надо примириться. Угаснуть в таком предельном возрасте, как этот старик, разве это не завидный конец.
— Конец, которого я не дождусь, — прошептала она.
Потом, подняв на него странный взгляд, она решительным тоном произнесла:
— Когда пропадает радость жизни, единственный выход — добровольная смерть.
Он остановился, взволнованный ее словами, не решаясь понять их.
— Алинь, Алинь, что вы хотите сказать? Я не могу поверить. Расставаться с жизнью из-за этого старика... Это непонятно.
— Для вас.
— Для меня, для всякого разумного существа. Вы страдаете, Алинь, но вы ведь сильны и разумны. И сама мысль о самоубийстве должна вам казаться противной. Ведь это преступление — добровольно оставить жизнь.