Она поспешно оделась. Потом быстро набила чемодан необходимыми вещами, время от времени останавливаясь и прислушиваясь, испуганная мыслью о том, что Жан выйдет из комнаты и она не успеет его заметить. Это был вопрос жизни или смерти. Если пирога уедет без нее... о, море будет ее саваном! Она бросится в него с радостью.
С лихорадочной поспешностью закрыв чемодан, она вдруг вспомнила о некоторых дорогих ей по воспоминанию вещах, хранившихся в маленьком ящике в том сундуке, который стоял возле двери лаборатории. Она поглядела на часы, соображая:
— Четыре часа. У меня есть время. На это понадобится меньше десяти минут. До рассвета пройдет не меньше часу. Индейцы не решатся пуститься в темноте через лабиринт рифов.
Она в последний раз бросила взгляд на мебель, убедившись в том, что ничего не забыла, и вдруг заметила на комоде фотографию Зоммервиля в золоченой рамке: она вспомнила, что надо написать ему несколько слов, в которых выразит свое сожаление о том, что покидает его в несчастьи.
— «Дорогой учитель»...
Но вдруг тихая улыбка старого негра, погруженного в «хлороформический» сон, встала перед ее глазами, и она разорвала листок, ища другого, менее теплого обращения. Не найдя ничего другого, она написала:
— «Я охотно осталась бы возле вас, чтоб помочь вам в вашем горе...».
Но ненавистная улыбка, запечатлевшаяся на бледном лице каторжника, как бы затормозила перо, и она встала из-за стола, потому что ей показалось, что она слышит шаги в коридоре. Она прислушалась: нет, это ставни стучат от ветра. Она решила, что закончит письмо, когда вернется и принесет ящичек с сувенирами. Снова раздались шаги. Она поглядела на часы, вообразив, что они остановились и сейчас же взволновалась при мысли, что шум, отдававшийся в ее голове, как удары набата, происходил от того, что Жан уже направился вниз.
— Жан, о, Жан, — кричала она сдавленным голосом.
Схватив свой чемодан, она резко открыла дверь и бросилась вперед, но остановилась, как пригвожденная, перед силуэтом, слабо освещенным лучами ее лампы.