— Помешайте им! Что за дикари!..
Когда Зоммервиль, Жюльен и бежавшая за ними Алинь достигли тропинки, драма уже подходила к концу. Окровавленные каторжники валялись на земле, и один из них, более молодой, хрипел; глубокая рана зияла на его лбу.
— Я совершенно не знаю, как это произошло, — говорил Жан Лармор: — десять минут тому назад они мирно работали бок о бок. Мадам (он указал на Элен, которая ответила улыбкой) вышла и облокотилась на перила, а я растянулся в качалке. Несколько минут спустя разразился спор, и дуэль эта произошла на глазах у мадам.
— Да, — подтвердила Элен, стряхивая пепел с папиросы: — не думая ничего плохого, я поздоровалась с ними...
— Ну, конечно, — проворчал Жюльен.
— И тогда, не знаю почему, они стали ударять друг друга лопатой. — Зажигая новую папиросу, она добавила: — Я, право, еще до сих пор взволнована.
Склонившись над умирающим, Зоммервиль прошептал:
— С этим кончено... Другой просто без сознания. Что вы скажете, капитан?
Жан Лармор, с минуту изучавший лицо раненого, сказал:
— Странно, чем больше я смотрю, тем больше я узнаю эти черты. Да, да, начинаю вспоминать... Я встретил этого человека среди индейцев на Ориноко... Беглый каторжник, занимавшийся убийствами и грабежом. «Браво»... Он был известен под этим именем. Кстати, я могу это проверить. На левой руке у него должен быть шрам... Да, так и есть... Теперь я понимаю, почему он отворачивал голову, завидев меня. Я стрелял в него однажды, защищая честь одной молодой дикарки. Этого негодяя не надо было оставлять в живых.