Народъ, облекшись въ праздничныя одѣянія, толпился около воротъ Санъ-Фредіано, обѣ половины которыхъ были сняты съ петель. Улицы были усыпаны благоуханной травой, всѣ балконы были украшены коврами. На домахъ развѣвались флаги и орифламы съ изображеніемъ лилій и висѣли щиты, на которыхъ по голубому полю золотомъ сдѣланы были привѣтствовавшія короля надписи. На дверяхъ церквей виднѣлись надписи: "Rex, pax et restauratio libertatis". Повсюду были устроены эстрады, съ которыхъ жонглеры произносили декламаціи. Къ несчастью, ноябрьскій день былъ ненадеженъ, и духовенство дрожало за свои ризы, въ которыя обыкновенно оно облачалось только въ день св. Іоанна, покровителя города.
Зазвонили колокола, возвѣщая приближеніе короля. Надъ городомъ пронесся переливчатый мѣдный стонъ. Вотъ остановилась стража короля: то былъ моментъ, въ который надлежало привѣтствовать короля.
Стали падать капли дождя. Священники, спасая свои ризы, бросились подъ ворота, но дождь пересталъ, и шествіе двинулось дальше.
Во главѣ его ѣхали верхомъ триста молодыхъ людей, пышно одѣтыхъ въ шелкъ и бархатъ. Ими начальствовалъ одинъ изъ Медичи, недавно изгнанный, Пьеро, отрекшійся отъ своего опаснаго имени и называвшій теперь себя Пополано. За ними двигались духовныя и свѣтскія братства и корпораціи, швейцарцы, германскіе ландскнехты и гасконцы съ аллебардами. Ихъ было всѣхъ тысячъ десять. Оглушительно звучали трубы и барабаны, какъ будто бы Флоренцію должна была постигнуть участь Іерихона.
Артиллерія внушала флорентинцамъ ужасъ. Привыкнувъ видѣть тяжелыя мортиры, которыя съ трудомъ надо было возить на телѣгахъ, запряженныхъ быками, и которыя могли дать не больше пятидесяти выстрѣловъ въ сутки, народъ съ изумленіемъ смотрѣлъ на многочисленныя орудія, которыя легко двигались впередъ на подвижныхъ лафетахъ.
За артиллеріей появилась наконецъ французская знать, первая въ мірѣ. Восемьсотъ бароновъ, одѣтыхъ не хуже самого Карла, отличались гордой осанкой и огромнымъ ростомъ. На нихъ красовались ослѣпительно блестѣвшіе воинскіе доспѣхи, а ихъ огромныя лошади казались еще страшнѣе оттого, что имъ нарочно обрѣзали гривы и уши. За баронами ѣхала легкая кавалерія, шотландскіе стрѣлки съ грубыми лицами, по четыре въ рядъ. Послѣдними шли пятьсотъ тѣлохранителей короля.
Подъ золоченымъ балдахиномъ, который несли четыре почетные мужа Флоренціи, еще издали видна была огромная бѣлая шляпа и мантія, голубыми складками падавшая на крупъ великолѣпной черной лошади. Рука, блестѣвшая золотыми украшеніями, держала длинное копье, конецъ котораго упирался въ колѣно -- какъ обыкновенно держали его въ тѣхъ случаяхъ, когда входили въ городъ побѣдителями. Только вблизи можно было разглядѣть человѣка очень небольшого роста, съ огромнымъ крючковатымъ, носомъ, съ рыжеватыми, словно выцвѣтшими волосами. То былъ французскій король.
Вокругъ него ѣхали вельможи: великій конюшій, державшій мечъ правосудія, великій прево, на обязанности котораго лежало разгонять толпу, епископы и кардиналы. Въ сравненіи съ ними онъ казался еще меньше. Но всѣ взгляды неслись къ нему, къ этому королю-карлику, котораго почтительно сопровождали эти грубые сильные колоссы, влачившіе за собой страшныя пушки.
Всѣ старались угадать, что значила не сходившая съ его губъ улыбка. Около узкихъ стѣнъ флорентинскихъ дворцевъ, похожихъ на тюрьмы, съ любопытствомъ и безпокойствомъ толпились многочисленные зрители.
Изъ дома Торриджіани, который стоялъ рядомъ съ воротами Санъ-Фредіано, на пышный кортежъ смотрѣли двое дѣтей: то были Джани и Биче.