Джани носилъ еще трауръ по матери. Послѣ болѣзни онъ поблѣднѣлъ и вытянулся. На его лицѣ виднѣлась какая-то серьезность, Несвойственная его четырнадцати годамъ. Ему было стыдно при видѣ этого короля, котораго называли другомъ и который, однако, въѣзжалъ во Флоренцію съ копьемъ въ рукѣ, какъ побѣдитель.
Стоя возлѣ него, Биче смотрѣла на закованныхъ въ латы бароновъ. Сзади дѣтей помѣстился старый Аверардо Альдобранди. Онъ еще держался бодро и прямо, словно былъ одѣтъ въ боевые доспѣхи, но егб лицо было уже покрыто морщинами, а глаза потеряли былой блескъ. Онъ жестоко страдалъ отъ двухъ несчастій, которыя не могъ простить Провидѣнію. Прежде всего безуміе его сына, который погибъ для родины, а затѣмъ онъ считалъ, что Флоренція подверглась позору.
Для него эти чуждые солдаты были представителями партіи гвельфовъ. Это были соотечественники Готье, герцога Аѳинскаго, который держалъ въ тискахъ Флоренцію, и Карла Анжуйскаго, который черезъ всѣ вѣка понесетъ на себѣ проклятіе Данте. Ему было жаль, что молодость Джани начинается въ такія времена. Онъ какъ-то особенно любилъ внука, который являлся, для него конечнымъ звеномъ всего рода.
Между тѣмъ шествіе подвигалось впередъ. Триста всадниковъ Пополани поднимались уже на Старый мостъ. Достигнувъ площади Сеньоріи, они остановились и, поднявъ трубы, затрубили. Имъ въ отвѣтъ загудѣли колокола.
Въ кварталѣ возлѣ воротъ Санъ-Фредіано все стихло. Наступалъ уже вечеръ, и гости Торриджіани отошли отъ оконъ.
Свѣжая ноябрьская ночь окутывала Флоренцію. Передъ соборомъ остановилась тріумфальная колесница, на которой красовалась гигантская лилія, окруженная оливковыми и пальмовыми вѣтвями. Карлъ VIII сошелъ съ этой громоздкой колесницы и на землѣ сталъ еще меньше. Онъ вошелъ въ соборъ. Церковь была такъ полна молящихся со свѣчами, что онъ съ трудомъ могъ проложить себѣ путь среди этихъ свѣтильниковъ. Даже въ алтарѣ слышенъ былъ крикъ: "Да здравствуетъ Франція!"
Въ часъ, когда умиралъ въ окнахъ свѣтъ и замолкалъ гулъ печальнаго торжества, а на улицахъ становилось темно, къ кварталу Оньиссанти тихо пробирался какой-то человѣкъ, съ трудомъ волоча за собою ногу. То былъ маэстро Сандро Боттичелли. Ему не было пятидесяти лѣтъ, но онъ уже чувствовалъ свою старость, расшатавъ свое здоровье и растративъ энергію. Свѣтъ факела, горѣвшаго около какого-то дома, освѣтилъ его фигуру, и тогда можно было различить блѣдное, покрытое морщинами лицо и почти посѣдѣвшіе волосы. По этому лицу безпрестанно пробѣгали болѣзненныя судороги, то и дѣло набѣгали морщины и снова расходились. Безпокойство, присущее Сандро, съ годами не только не исчезло, но усилилось еще болѣе.
Настроеніе его становилось мрачнымъ и измѣнчивымъ, такъ что нѣкоторые стали сомнѣваться въ его разсудкѣ. Талантъ его теперь нельзя было узнать.
-- Почему ты пишешь такіе печальные виды?-- спрашивалъ его Леонардо де-Винчи, который любилъ его.
Изображавшіяся имъ лица отличались какой-то вымученной позой, движенія ихъ потеряли свободу и естественность краски, на картинахъ выцвѣли, и, что еще важнѣе, его ангелы и святыя дѣвы утратили свою прежнюю нѣжную душу.