-- Словно распинать хотятъ!
Эшафотъ сколоченъ такъ плохо, что подъ него забираются нѣсколько мальчишекъ. Въ тотъ моментъ, когда осужденные направляются къ висѣлицѣ, мальчишки вонзаютъ имъ въ подошву остроконечныя палки и заставляютъ ихъ спотыкнуться. Это тѣ самые подростки, которые въ ангельскихъ костюмахъ кружились въ танцахъ въ тотъ день, когда Савонарола сжигалъ "суету".
Но вотъ, наконецъ, и висѣлица. Палачи быстро дѣлаютъ свое дѣло, и Маруффи и Буонвичини уже качаются по бокамъ перекладины. Савонарола долженъ умереть послѣднимъ. Онъ тихо молится, едва шевеля губами. Его руки свободны, глаза не завязаны. Онъ поднимается на пытку. Петля опускается ему на шею, и палачъ быстро поднимаетъ его на воздухъ. Пальцы казненнаго начинаютъ судорожно шевелиться.
-- Смотрите, смотрите, онъ все еще хочетъ благословлять насъ!-- кричатъ въ толпѣ.
-- Онъ, словно Христосъ, между двумя разбойниками.
Три тѣла висятъ неподвижно. Палачъ подноситъ факелъ къ костру, пламя вспыхиваетъ, разбѣгается и развертывается, словно огромный, красный трепещущій вѣеръ. Савонарола долженъ былъ сгорѣть на томъ же мѣстѣ, гдѣ онъ жегъ Петрарку, Боккачіо, Овидія. Теперь знаменитые мертвецы мстили ему за себя.
Внезапный порывъ вѣтра разрываетъ стѣну огня на двѣ части, и въ этомъ разрывѣ выступаетъ висѣлица съ висящими на ней трупами.
-- Какъ они почернѣли! Словно крысы!
-- Они, должно быть, поджарились. Не кольнуть ли монаха пикой?
-- Не достанешь. Подожди, я принесу лѣстницу.