-- Я долженъ вамъ все сказать изъ сожалѣнія къ вашей матери. Раззореніе его убило, т. е. онъ не могъ жить послѣ этого. Бѣдное дитя мое, вашъ отецъ отравился.
-- Онъ... о! промолвила Елена и устремила на Себастьяна такой страшный взглядъ безпомощнаго отчаянія, что онъ вздрогнулъ.
Ея щеки, лобъ, губы были теперь такъ же мраморно бѣлы, какъ и ея воздушное платье. Долго впослѣдствіи изъ головы Себастьяна не выходилъ этотъ образъ блѣдной молодой дѣвушки, которая какъ бы замерла въ своемъ бальномъ костюмѣ, сіявшемъ жемчугами и розами.
-- Подумайте о вашей матери, сказалъ Себастьянъ, взявъ ее за плечи и сажая на стулъ.
-- О, бѣдная мама! промолвила, наконецъ, Елена, не выходя изъ своего оцѣпенѣнія: -- еслибъ ее можно было оставить въ невѣдѣніи!
-- Я боюсь, что она многое подозрѣвала.
-- А гдѣ Фредъ?
-- Онъ уѣхалъ, отвѣчалъ Себастьянъ:-- вѣроятно, онъ отправился узнать, какъ велико раззореніе... и нельзя ли что спасти.
-- Да, вѣроятно, отвѣчала Елена машинально, и ни малѣйшая тѣнь подозрѣнія не отуманила ея сердца.
-- Вотъ письмо, продолжалъ Себастьянъ, подавая ей лоскутокъ бумаги:-- я счелъ себя вправѣ его прочесть. Теперь, всего лучше бы вамъ пойти въ свою комнату; я сейчасъ пришлю къ вамъ мистрисъ Спенслей, а всѣхъ гостей попрошу разъѣхаться. Вы позволите мнѣ распорядиться?