I.

Заря новыхъ дней.

Прошло два года; былъ августъ мѣсяцъ 1864 года, замѣчательнаго по многимъ причинамъ въ лѣтописяхъ промышленности, особенно въ той отрасли, которая занимается хлопчатобумажнымъ дѣломъ.

Странные факты обнаружились при первомъ извѣстіи о замиреніи заантлантической вражды. Хлопчато-бумажные промышленники, къ неописанному удивленію всего міра, вдругъ поблѣднѣли, затряслись и громко выразили желаніе, чтобы война продолжалась. Нѣкоторые даже дошли до увѣренія, что миръ ихъ раззоритъ. Однако, несмотря на это необыкновенное явленіе, хлопчато-бумажная промышленность воскресла, протянула свои могучія руки, и оказалось, что онѣ еще живы, еще могучи. Фабрики одна за другой стали быстро открываться, и одной изъ первыхъ -- фабрика Себастьяна Малори.

Однажды, въ пятницу утромъ, онъ завтракалъ одинъ. Въ послѣднее время онъ почти всегда завтракалъ одинъ, и совершенно къ этому привыкъ. Мистрисъ Малори избѣгала его общества, и онъ нимало не сожалѣлъ ея отсутствія.

Въ теченіи двухъ лѣтъ, протекшихъ съ тѣхъ поръ, какъ онъ разстался съ Майльсомъ Гейвудомъ, онъ нѣсколько измѣнился. Онъ какъ бы постарѣлъ, лицо его приняло болѣе рѣшительное, твердое выраженіе, губы крѣпко сжимались, глаза потеряли свой беззаботный блескъ. Онъ нашелъ себѣ много работы; онъ былъ одинъ изъ тѣхъ людей, въ рукахъ которыхъ одинъ трудъ рождаетъ другой. Всѣ мало-по-малу признали въ немъ способнаго, полезнаго и безпристрастнаго человѣка, но онъ самъ не зналъ, какъ сильно было его вліяніе до послѣдняго времени. Нѣсколько дней передъ тѣмъ, совершенно неожиданно для него, многочисленная депутація просила его явиться радикальнымъ кандидатомъ на первую ваканцію депутата. Онъ обѣщалъ подумать. Черезъ два или три дня необходимо было дать отвѣтъ, но онъ еще не могъ рѣшиться, принять или нѣтъ предложенную кандидатуру. Обыкновенно онъ не колебался, а сразу, взвѣсивъ въ данномъ вопросѣ доводы за и противъ, рѣшалъ, не откладывая ни минуты, какъ слѣдовало поступить. Но въ этомъ случаѣ рѣшиться было не такъ легко. Онъ и желалъ, и не желалъ вступить на политическое поприще. Много причинъ побуждало его принять кандидатуру и почти не существовало ни одной уважительной для отказа. Единственнымъ поводомъ къ такому отказу могло бы быть нежеланіе вмѣшиваться въ политику и увеличивать свои занятія, но онъ ни мало не ощущалъ подобнаго чувства, напротивъ, онъ питалъ склонность къ общественной дѣятельности, а время, онъ зналъ это очень хорошо, всегда нашлось бы и для этой новой работы. Что его удерживало? Онъ самъ себѣ не могъ дать яснаго отчета, но это новое дѣло не возбуждало въ немъ энтузіазма, а онъ привыкъ браться за каждое предпріятіе всѣмъ сердцемъ и душою. Ему было все равно, принять кандидатуру или нѣтъ, и казалось, что лучше всего было бросить жребій.

Кончивъ завтракъ, онъ принялся за чтеніе писемъ. Въ числѣ ихъ было два изъ за-границы, и оба на нѣмецкомъ языкѣ; одно отъ Гюго фон-Биркенау, другое отъ фабриканта Сусмейера.

Гюго уже давно находился въ лейпцигской консерваторіи гдѣ серьёзно занимался музыкой, и теперь писалъ своему старому другу, что на дняхъ будетъ исполнена въ концертѣ его первая кантата "Гурманъ и Доротеа ". Въ концѣ письма онъ разсказывалъ о странной своей встрѣчѣ въ публичномъ саду съ одной дамой, которая такъ походила на Елену Спенслей, что онъ поклонился ей, но незнакомка сказала, что онъ, вѣроятно, принялъ ее за кого нибудь другого. Тогда только онъ убѣдился, что она далеко не такъ красива и величественна, какъ Елена. "Кстати, отчего вы мнѣ никогда о ней не пишите, прибавилъ онъ:-- неужели вы съ нею не видитесь? Не можетъ быть, чтобы вамъ мѣшали дѣла. Впрочемъ, я всегда удивлялся вашей холодности къ ней въ тѣ тяжелые дни, когда она, бѣдная, должна была перенести столько страданій по милости ея покойнаго отца и негодяя-брата. А я тогда постоянно мечталъ о ней. дѣлая ее героиней тысячи фантастическихъ драмъ и романовъ. Но я былъ въ ея взглядахъ только восторженнымъ мальчишкой, а вы... простите меня за откровенность... я всегда считалъ, что вы настоящій рыцарь для такой героини, и что она именно такъ и смотритъ на васъ".

Себастьянъ началъ читать это письмо съ улыбкой, но мало по малу она совершенно исчезла. Послѣднія слова Гюго объ Еленѣ Спенслей его странно поразили. Онъ нѣсколько разъ и даже часто думалъ о гордой молодой дѣвушкѣ, надъ прелестною головкой которой разразилась такая гроза, но онъ ни разу не видалъ ея со времени отъѣзда мистрисъ Спенслей съ дочерью изъ Тансопа. Онъ слышалъ, что онѣ поселились въ Манчестерѣ. Раза два онъ спрашивалъ у матери, не имѣла ли она извѣстій объ Еленѣ, которую она когда-то, по ея же словамъ, любила какъ дочь, но мистрисъ Малори сухо отвѣчала "нѣтъ", и потомъ прибавила, что, насколько ей извѣстно, онѣ не желали поддерживать знакомства съ тансопскими друзьями, что очень понятно въ виду случившихся событій. Во время ихъ отъѣзда изъ Тансопа Себастьянъ былъ очень занятъ и до сего времени онъ былъ заваленъ работой. Сначала онъ находился подъ мрачнымъ впечатлѣніемъ отказа Адріенны, но все-таки несчастье Елены и геройское мужество, съ которымъ она встрѣтила роковую перемѣну въ ея судьбѣ, очень его тронули. Онъ далъ себѣ слово не покидать ея и матери, по примѣру всѣхъ въ Тансопѣ, но онѣ исчезли у него изъ вида и онъ не могъ ихъ найти. Не смотря на это, прекрасный образъ Елены часто вставалъ передъ нимъ, а теперь, во время чтенія письма Гюго, онъ видѣлъ ее передъ собою яснѣе, чѣмъ когда-либо.

Второе письмо на нѣмецкомъ языкѣ было отъ фабриканта Сусмейера, который писалъ, что его сынъ, вернувшись къ осени, долженъ былъ занять его мѣсто и что молодой Гейвудъ былъ его правой рукой, особливо съ тѣхъ поръ, какъ онъ научился въ совершенствѣ нѣмецкому языку. "Неужели вы никогда не пріѣдете меня навѣстить? прибавлялъ нѣмецъ:-- я очень бы желалъ съ вами поговорить о многомъ, между прочимъ, о молодомъ Гейвудѣ; я рѣшительно не могу безъ него обойтись и здѣсь будутъ большія перемѣны по пріѣздѣ сына".