Машинистъ стоялъ на порогѣ машиннаго отдѣленія; лицо его, освѣщенное огнемъ, пылавшимъ въ печи, было совершенно черное и лоснилось, словно намазанное масломъ. Обнаженныя, мускулистыя руки его были также черныя. Его рубашка, каковъ бы ни былъ ея первоначальный цвѣтъ, и вся одежда, ограничивавшаяся лишь строго необходимыми, въ видахъ приличія, вещами, отличалась одинаковой чернотой, угольной пылью и масленными пятнами. Онъ обтеръ себѣ лицо грязнымъ платкомъ и взглянулъ на Майльса, который проходилъ мимо и казался такимъ чистымъ, свѣжимъ, довольнымъ.
-- Эй, Майльсъ! воскликнулъ онъ:-- который часъ? Мнѣ слишкомъ жарко, чтобъ вынимать свои часы.
-- Безъ десяти минутъ шесть, отвѣчалъ Майльсъ, посмотрѣвъ на свои часы.
-- Слава Богу, замѣтилъ машинистъ:-- здѣсь днемъ невыносимая жара. А ты завтракалъ?
-- Нѣтъ, я никогда не завтракаю, отвѣчалъ Майльсъ презрительно, и направился въ контору.
Тамъ за конторкой сидѣлъ пожилой мужчина съ мальчикомъ и передъ ними лежали конторскія книги и груда золотыхъ, серебряныхъ и мѣдныхъ монетъ. Это былъ вечеръ пятницы -- платежный день.
-- А, это вы, Майльсъ, сказалъ кассиръ:-- вы можете взять свое жалованье, если хотите.
-- Хорошо, отвѣчалъ Майльсъ и, взявъ два золотыхъ изъ груды монетъ, положилъ ихъ себѣ въ карманъ. Потомъ онъ перешагнулъ черезъ загородку и сѣлъ на табуретку подлѣ конторки.
-- Съ вашего позволенія, я здѣсь подожду сестру, сказалъ онъ:-- и мы тогда вмѣстѣ пойдемъ домой.
Вильсонъ, старшій кассиръ, согласился. Майльсъ скрестилъ руки и сталъ насвистывать романсъ "Жизнь будемъ цѣнить". Когда ему нечего было дѣлать, онъ всегда насвистывалъ машинально, почти безсознательно этотъ мотивъ. Посвистывая, онъ смотрѣлъ черезъ мрачную улицу, на противоположной сторонѣ которой виднѣлись окна громадной литейной, изъ которой доносился оглушительный грохотъ и шумъ, однако, ни мало не безпокоившій рабочихъ бумагопрядильни. Они такъ привыкли къ этимъ громовымъ звукамъ, что они сдѣлались для нихъ необходимымъ условіемъ жизни, какъ тучи, дождь, вѣтеръ. Они обратили бы на нихъ вниманіе только тогда, еслибы эта стукотня вдругъ прекратилась.