-- Ну, Алиса, это не хорошо! Смотрите въ оба, а то быть бѣдѣ.
Потомъ онъ прошелъ далѣе, остановилъ еще нѣсколько станковъ, пощупалъ ткань и удалился изъ ткацкой.
Впродолженіи нѣкотораго времени работа шла съ тѣмъ же монотоннымъ ритмомъ, какъ вдругъ снова отворилась та же дверь и вошелъ молодой человѣкъ съ карандашемъ и записной книжкой въ рукахъ. Онъ казался власть имѣющимъ, и, дѣйствительно, это былъ мастеръ, помощникъ старшаго, человѣкъ, долженствующій по необходимости отличаться значительными способностями, такъ какъ онъ -- простой рабочій, а обязанности его двоякія: и мастера, и браковщика. Должность браковщика заключается въ осмотрѣ каждаго куска ткани, выходящаго со станка, въ отмѣткѣ неисправностей и вычетѣ за оныя изъ жалованія ткача. Быть можетъ, такой браковщикъ, подобно литературному критику, получаетъ мало-по-малу склонность къ скептическому взгляду на достоинство работы; и тотъ, и другой имѣютъ постоянно дѣло съ порванной нитью, дурно сведенными концами, не твердой основой, спѣшной, неровной работой, а потому долговременное исполненіе обязанностей браковщика, а также литературнаго критика, портитъ характеръ и придаетъ ему повелительный тонъ.
Человѣкъ, занимавшійся ремесломъ, столь похожимъ на критику, былъ юноша высокаго роста, въ сѣрыхъ панталонахъ и бѣлой полотняной курткѣ; одежда его была лучше и чище, чѣмъ на другихъ рабочихъ и, отличаясь какой-то прохладной свѣжестью, очень шла къ его худощавой, но сильной, хорошо сложенной фигурѣ и смуглому, красивому лицу.
Вообще, онъ былъ настоящимъ типомъ работника. Сила, ловкость, умѣнье и знаніе своего дѣла выражались въ его эластичной фигурѣ, въ длинныхъ мускулистыхъ рукахъ, которыя, казалось, привыкли къ тонкой работѣ и производили ее въ совершенствѣ. Его полотнянная куртка была далеко не новая, но чистая; на ней виднѣлись тамъ и сямъ штопки и сидѣла она такъ ловко, что по складкамъ можно было сказать, что никакая стирка и никакое глаженіе не могли изгладить очертаній, приданныхъ ей фигурой носившаго ее человѣка. Надъ воротникомъ куртка виднѣлась узкая полоса сѣраго жилета, а потомъ -- бѣлый воротничекъ рубашки и черный галстухъ. Весь его костюмъ былъ столь же пріятенъ на видъ, сколько практиченъ и удобенъ.
Лицо его было немного худощаво и блѣдно. Глаза у него были темные и въ эту минуту очень спокойные, хотя они все же блестѣли своимъ обычнымъ, вызывающимъ огнемъ; лобъ -- широкій, мыслящій; брови его часто насуплялись, что отнимало у его лица тотъ спокойный характеръ, который казался съ перваго взгляда его отличительной чертой; носъ, быть можетъ, слишкомъ былъ длиненъ и остеръ, ротъ -- немного жесткій; губы, казалось, скорѣе готовы были сжаться отъ негодованія на глупость другихъ, чѣмъ открыться отъ удивленія передъ ихъ умомъ. Все его лицо было чище, тоньше и законченнѣе изваяно, чѣмъ лица многихъ или большей части его товарищей-рабочихъ. Быть можетъ, оно соотвѣтствовало и болѣе развитому уму, быть можетъ, его объективвая сторона служила точнымъ выраженіемъ субъективной. Какъ бы то ни было, фигура и лицо его были хорошія, мужественныя.
Этотъ юноша, держа въ рукахъ карандашъ и записную книжку, остановился среди комнаты, вытянувшись во весь ростъ, хотя неподалеку была стѣна, къ которой онъ могъ прислониться. Стѣны нравственныя и матерьяльныя, служащія поддержкой, неотразимо привлекательны для нѣкоторыхъ. Окидывая комнату взглядомъ, глаза его перебѣгали съ одного рабочаго на другого. Наконецъ, онъ уставился на молодую дѣвушку, стоявшую на противоположномъ концѣ комнаты. Ихъ взгляды встрѣтились; они оба улыбнулись и мигнули другъ другу.
Этого юношу звали Майльсомъ Гейвудомъ, а ткацкая, гдѣ онъ работалъ, находилась въ бумагопрядильнѣ Себастьяна Малори, самаго крупнаго фабриканта и владѣльца въ городѣ Тайсонѣ, въ Ланкаширѣ. Умный, честный, гордый до излишка и упорный въ своихъ мнѣніяхъ, онъ пользовался всеобщей любовью, хотя его мнѣнія и предразсудки многихъ коробили. Однако, онъ держался въ сторонѣ отъ своихъ товарищей и не имѣлъ никакого прозвища, а это было замѣчательнымъ явленіемъ въ околодкѣ, гдѣ имена всегда исчезали подъ кучей прозвищъ и кличекъ.
Поглядѣвъ нѣсколько минутъ направо и налѣво, сквозь мглу хлопчатобумажной пыли, сгущавшей воздухъ и щекотавшей легкія, Майльсъ Гейвудъ повернулся и вышелъ въ сосѣднюю комнату, гдѣ ссучали концы двухъ основъ, за три пенса съ тысячи концовъ, что заставляло часто глубоко задумываться нашего критика въ полотнянной курткѣ.
Изъ этого отдѣленія онъ прошелъ въ большой четырехугольный дворъ, на одной сторонѣ котораго возвышалась паровая машина, на другой находилась контора, на третьей виднѣлась стѣна фабрики, а на четвертой тянулся каменный глухой заборъ и громадныя ворота, отворенныя на улицу.