Никто ему не отвѣчалъ. Онъ нагнулся, поднялъ ремень, который выпалъ изъ его рукъ и вышелъ изъ комнаты.
VII.
Любовь.
Наказавъ трусливаго нахала за оскорбленіе, нанесенное имъ Адріеннѣ, Майльсъ, однако, не успокоился. Его тревожила мысль, чтобъ его поступокъ не имѣлъ непріятныхъ послѣдствій для молодой дѣвушки и онъ утѣшалъ себя только тѣмъ, что, кажется, Спенслей не зналъ ея имени. Онъ самъ его не произнесъ во время объясненія съ франтомъ, такъ какъ скорѣе умеръ бы на мѣстѣ, чѣмъ назвало ея имя въ такомъ обществѣ. Это значило бы бросать бисеръ передъ свиньями. Еслибъ мистеръ Спенслей вздумалъ преслѣдовать его судебнымъ порядкомъ, то онъ рѣшился признать себя виновнымъ и перенести законное наказаніе. Все казалось ему легкимъ, только бы ея имя не было замѣшано въ этой исторіи. Впрочемъ, онъ сомнѣвался, чтобъ Спенслей захотѣлъ публично объявить о данной ему поркѣ простымъ работникомъ, что въ тоже время намекало бы на какой-то оставшійся въ тѣни его собственный гнусный поступокъ, вызвавшій подобное возмездіе.
Предположеніе Майльса дѣйствительно оправдалось. Фредерикъ Спенслей не преслѣдовалъ его судебнымъ порядкомъ и только клубъ уволилъ маркёра и лакея, допустившихъ въ биліардную Майльса. Трудно понять, какая цѣль, дѣйствительная или кажущаяся, была достигнута этой мѣрой, но, повидимому, она удовлетворила многихъ. Что же касается до самого Спенслея, то онъ нашелъ болѣе удобнымъ уѣхать изъ Тансопа на нѣсколько недѣль.
Конечно, это происшествіе сдѣлалось предметомъ всѣхъ толковъ въ городѣ, но, по счастью для Майльса, въ водоворотѣ различныхъ противоположныхъ разсказовъ его имя какъ-то затерялось, и всѣ говорили только о таинственномъ работникѣ, давшемъ отличную порку свѣтскому франту за оскорбленіе, нанесенное женщинѣ, которую называли всевозможными именами, кромѣ ея настоящаго, оставшагося для всѣхъ тайной. Успокоенный въ этомъ отношеніи, Майльсъ упорно молчалъ о своей роли въ этомъ событіи, занимавшемъ весь городъ, и даже не сказалъ ни слова брату и сестрѣ, которые также приняли живое участіе въ смѣломъ работникѣ, давшемъ столь прекрасный урокъ аристократу.
Но, несмотря на это, сердце Майльса не было спокойно. Онъ не зналъ, на что ему рѣшиться: пойти прямо къ мистеру Блиссету, какъ жаждала его душа, или не навязываться Адріеннѣ своимъ обществомъ. Его мучило сомнѣніе насчетъ того, какъ взглянула на его поступокъ Адріенна. По временамъ, онъ увѣрялъ себя, что она ничего не знала и что среди ея уединенной жизни до нея не долетали городскіе толки. Значитъ, онъ могъ свободно идти къ ней. Ну, а если она знала? Тогда его посѣщеніе приметъ характеръ назойливаго требованія похвалъ и благодарности за геройскій подвитъ. Десять разъ на день, онъ приходилъ къ противоположнымъ убѣжденіямъ; то шелъ, то останавливался, то снова шелъ и, въ концѣ-концовъ, оставался дома, теряясь въ догадкахъ о лучшемъ способѣ выйти изъ этого затруднительнаго положенія.
Такъ шло время до субботы и онъ во всѣ эти дни жилъ только воспоминаніемъ о разлукѣ съ Адріенной у воротъ ея дома, о томъ, какъ она посмотрѣла на него съ нѣжной благодарностью, какъ крѣпко пожала ему руку. Но въ праздничный субботній вечеръ жажда увидать Адріенну стала терзать его сильнѣе, чѣмъ когда-нибудь, и онъ чувствовалъ, что если выйдетъ на улицу, то его ноги машинально направятся къ Стонгэту. Поэтому, онъ сталъ читать вслухъ Эдмунду, въ надеждѣ, что это монотонное занятіе отвлечетъ его мысли отъ наполнявшаго ихъ всецѣло предмета.
Онъ читалъ "Джэнъ Айръ" и пламенный радикализмъ автора приковалъ къ себѣ вскорѣ все его вниманіе, тогда какъ глубокая поэзія, которой дышетъ каждая страница этого знаменитаго романа, наполняла восторгомъ душу Эдмунда. Забывъ обо всемъ на свѣтѣ и притаивъ дыханіе, они слѣдовали за бѣдной, голодной, бездомной Джэнъ въ ея странствованіяхъ по полямъ и доламъ.
-- Что это? промолвилъ вдругъ Эдмундъ:-- стучатся.