-- Совсѣмъ нѣтъ.
-- Это странно. Оказывается, что она гостила въ домѣ пріятельницы, въ ближайшемъ сосѣдствѣ мистера Биддульфа. Хозяйку дома зовугь миссъ Баррингтонъ -- Маргарита Баррингтонъ.
-- Знаю. Я -- Маргарита Баррингтонъ.
-- Съ той минуты, когда я дочиталъ письмо моего друга, я былъ въ этомъ увѣренъ, такъ какъ былъ вполнѣ убѣжденъ, что вы не миссъ Персиваль. Вы, значитъ, миссъ Баррингтонъ -- богатая наслѣдница, недавно достигшая совершеннолѣтія, молодая дѣвушка, фантазіи которой также необъяснимы, какъ красота ея замѣчательна; рѣшимость которой, осуществлять свои фантазіи, такъ сильна, что заставляетъ ее пренебрегать всякими препятствіями и сомнѣніями; которая нисколько не задумывается надъ средствами, лишь бы достигнуть цѣли.
-- Можетъ быть, она и такая; для меня это безразлично. Я -- она!-- отвѣчала Маргарита, вскинувъ голову, какъ могла выше. Ее больше раздражалъ его тонъ, чѣмъ слова. Горделивой красавицей смотрѣла она съ своимъ вызывающимъ выраженіемъ. Если ему угодно выражаться въ такомъ тонѣ, пусть его! Она была рада, что онъ сразу взялъ на себя иниціативу, прежде чѣмъ она унизилась, произнеся хотя бы одно слово извиненія. Теперь у нея его не вырвутъ. Она не сдастся до горькаго конца, и если онъ, говоря языкомъ мистера Ласселя, "растерзаетъ" ея сердце, то и его собственное будетъ растерзано въ то же время, такъ какъ даже и теперь, среди сгущавшихся сумерекъ, она видѣла, что, когда онъ пытливо взглянулъ на нее послѣ своихъ послѣднихъ словъ, лицо его было мертвенно блѣдно, глаза искали встрѣтиться съ ея глазами, выраженіе ихъ было почти молящее. Глядя на него, она сознавала, что любить его страстно, что худшій ли онъ или лучшій изъ этихъ трехъ ея обожателей, онъ одинъ заполонилъ ея сердце. Она любила его, но -- ей вспомнилась миссъ Персиваль и ея властелинъ и повелитель -- не той любовью, которая позволитъ топтать себя ногами, оттолкнуть не выслушавъ, обвинить несправедливо. Быть можетъ, Луисъ забылъ, быть можетъ, при всемъ своемъ умѣ, онъ даже не догадывался, что скажи онъ нѣсколько нѣжныхъ словъ, спроси ее шопотомъ: "не удерживалъ ли я васъ здѣсь сколько-нибудь?" онъ могъ бы направить ее куда бы захотѣлъ, могъ бы услыхать съ устъ ея желанное признаніе. А въ отвѣтъ на такія слова, какія были имъ сказаны, она, конечно, должна была придать лицу своему каменное выраженіе, закалить свое сердце, и, побуждаемая единственно горемъ и страданіемъ, дать волю презрѣнію и негодованію. Какъ бы то ни было, онъ сыгралъ свою роль и самъ все испортилъ, да еще съ необыкновеннымъ тупоуміемъ, составляющимъ отличительную черту мужчинъ въ подобныхъ кризисахъ, теперь принялся подливать масло въ огонь, говоря:
-- Не стану отрицать, что я уже нѣсколько времени былъ увѣренъ, что вы не та, за кого себя выдаете; но я уважалъ ваше инкогнито, въ силу убѣжденія, что какая-нибудь тяжкая нужда или какое-нибудь великое горе...
-- А можетъ, быть, и что-нибудь позорное? Продолжайте, пожалуйста.
-- Какая-нибудь тяжкая нужда или какое-нибудь великое горе могли заставить васъ принять его. Но когда я сегодня утромъ получилъ письмо пріятеля, имена, обстоятельства, многое забытое мною, разомъ вспомнились мнѣ. Я былъ почти подавленъ, но не могъ сомнѣваться въ томъ, что заключеніе, къ которому я пришелъ, правильно. Вы не только не знаете нужды или горя, но вы, по вашему собственному сознанію, богаты, независимы, у васъ множество друзей.
-- Это неправда. Никто, никогда отъ меня не слыхалъ, чтобъ у меня было множество друзей. Будь у меня друзья, которымъ я могла бы довѣрять...
Она оборвала рѣчь, досадуя на себя за то, что снизошла до чего-то похожаго на объясненіе.