-- Ни то, ни другое, дорогая,-- сказалъ онъ, садясь возлѣ нея на диванъ и бери ее за руку:-- но мнѣ предоставлена возможность значительно улучшить мое положеніе.
-- Неужели? какъ?-- съ искреннимъ участіемъ воскликнула Анджела.
Онъ въ короткихъ словахъ сообщилъ ей о случившейся.
-- Я сказалъ: "улучшить мое положеніе",-- добавилъ онъ:-- но Анджела, если вы согласитесь остаться мнѣ вѣрной и подождать, и позволите мнѣ сказать " наше положеніе ", то, когда я возвращусь,-- а что могло-бы удержать меня, еслибъ я зналъ что вы меня ждете?-- я буду имѣть возможность сказать вамъ: Будьте моей женой; теперь же, и...
-- Дорогой Филиппъ, колебаться въ такую минуту было бы не женственно, а жеманно и жестоко. Я говорю: да, я буду ждать васъ.
-- О, да благословитъ васъ Богъ!-- воскликнулъ онъ, почти съ рыданіемъ, въ первый разъ схвативъ ее въ объятія, и будучи только въ силахъ молча прижимать ее къ своему сердцу.
Анджела держала себя очень прилично и очень мило; трудно было бы представить себѣ что нибудь прелестнѣе ея обращенія. Она опустила голову ему на плечо и также молчала, несомнѣнно находя лишнимъ увеличивать волненіе своего поклонника восторженными рѣчами или страстными увѣреніями. Она думала... Но кто скажетъ, о чемъ она думала? Одно только вѣрно, она непритворно радовалась улучшенію обстоятельствъ Филиппа и сильно интересовалась вопросомъ: насколько они улучшились?
Тѣмъ не менѣе, когда Филиппъ пошевельнулся и она почувствовала, что настало время бросить на него ласковый взглядъ, въ глазахъ, встрѣтившихся съ ея глазами, было такое выраженіе, отъ котораго странная, легкая дрожь прошла даже по ея нервамъ; изъ этихъ темныхъ главъ смотрѣла глубокая страсть, они говорили: на жизнь и смерь, на радости и горе,-- выраженія этого даже она не могла видѣть совершенно равнодушно.
-- Вы будете писать мнѣ, и позволите мнѣ писать вамъ, дорогая?-- сказалъ онъ наконецъ.
-- Да, Филиппъ; а какъ часто можно писать?