С этой минуты Василий Михайлович не считал себя более связанным данным адмиралу Барти словом.
Мысль о бегстве теперь не покидала его ни днем, ни ночью. И даже во сне видел он «Диану», осененную парусами, на вольном просторе океана.
— Бежать, бежать! — повторял он часто Рикорду. — Душа не может выносить более сего плена. Для блага отечества и вверенных мне людей я должен совершить это незамедлительно. Ужель мы не углядим случая? Ужель не покажем неприятелю отвагу и смелость, которую я чувствую в сердце каждого нашего матроса?
— Но адмирал уже подозревает нас в военной хитрости, — говорил Рикорд, не так уверенно глядевший на положение «Дианы». — За нами поставлен большой надзор.
— Пусть следят, — отвечал Головнин.— Посмотрим, кто кого перехитрит. Мы будем скоро свободны, Петр! Свобода! Ты мыслишь ли, что это такое? Однако я не хочу, чтобы кто-нибудь осудил мои действия. А посему, дабы причины, кои заставили меня нарушить слово русского офицера, были точно известны Англии и британскому правительству и притом не в том виде, как их будет угодно представить адмиралу Барти» я написал к нему письмо, в коем подробно излагаю сии причины, и копию того письма вложил в прощальные благодарственные письма к тем местным особам, кои имеют право на мое уважение. Но письма будут вручены после нашего ухода отсюда.
— Но кто же доставит эти письма? — спросил Рикорд.
— Кто — еще не ведаю, но, может быть, то сделает и русский человек, кто и на чужбине не перестает любить свою родину.
— Ганц-Рус! — воскликнул Рикорд.
— Быть может, и он.
Между тем адмирал Барти не спускал глаз с «Дианы». Вскоре по его распоряжению шлюп был поставлен на двух якорях в самом дальнем углу гавани» на расстоянии одного кабельтова от флагманского корабля «Резонабль».