— Съели, и больше ничего. Довольно тебе брехать по-собачьи! — напустился на Скородумова Мур, почему-то раздраженный его стараниями что-либо узнать о судьбе куковских псов.
Когда после обеда Головнин съехал на берег, Гунама знаками предложил ему посетить его жилище. Василий Михайлович охотно согласился. Это был просторный Шалаш на самом берегу залива, крытый широкими кожистыми листьями какого-то растения.
Шалаш был так низок, что в нем едва можно было сидеть. Внутри он был совершенно пуст, словно в нем никто не жил. Очевидно, островитяне, боясь прибывших белых людей, унесли в лес все свои пожитки, в том числе и те вещи, которые им подарил Головнин, ибо здесь их не было.
Не было видно ни свиней, ни птицы. Вероятно, жители острова опасались, что европейцы, увидев их богатство, пожелают поселиться на этом берегу, и потому угнали своих животных в лес.
— Кук тоже не видел у них свиней, — говорил Головнин своим спутникам. — Известно, — улыбнулся он, — что жители тихоокеанских островов считают европейцев голодными бродягами, кои слоняются по морям для снискания себе пропитания.
Однако Гунама в качестве хозяина, хотя и пустого шалаша, был радушен и ласков. Решив угостить своих гостей кокосовыми орехами, он послал Яту сорвать несколько штук их. И все русские были поражены тем, с какою легкостью мальчик поднимался по сильно наклоненному стволу. Он шел по дереву так свободно, как по земле, лишь изредка касаясь его руками.
— Тишка, а ты можешь так? — спросил Головнин.
— По нашему дереву могу, — отвечал тот. — Чай, помнишь, Василий Михайлович, как брал для тебя грачиные яйца из гнезд.
Насшибав целую кучу орехов, каждый величиною с голову десятилетнего ребенка, Ята с прежней легкостью и проворством спустился на землю и стал вскрывать орехи, делая это необычайно быстро и легко при помощи собственных зубов, и очень смеялся, когда матросы с трудом вскрывали их при помощи топора или матросских ножей.
Потягивая кокосовое молоко из ореха, Головнин с неослабевающим интересом наблюдал за островитянами. Все они были проворны и чрезвычайно живы и веселы. У большинства из них были добрые, открытые и приятные лица, мягкое выражение черных глаз.