— Говори! — строго сказал Головнин.
— На болт, — признался Тишка, пряча глаза.
— Который снял с двери?
Тишка молчал. Василий Михайлович отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Затем, взяв Рикорда под руку, отошел с ним в сторону и сказал:
— Хорош бы я был, ежели бы сей кусок железа привез в Петербург и представил бы его как редкость правительству. Впрочем, — улыбнулся он, — сколь много, может статься, хранится в европейских музеях редкостей, подобных сему болту!
Еще одна темная тропическая ночь поглотила и остров Тана и гавань Резолюшин с «Дианой», отдыхавшей после столь продолжительного и тяжелого плавания на спокойной глади залива. Вулкан бесшумно дымился. Без конца шумел бурун на камнях при входе в гавань.
На баке вспыхивали огоньки матросских трубок, около кадки с водой слышался тихий ночной говор, порою смех. И вдруг в этой тишине ночи родилась робкая, беспорядочная, явно чисто случайная рулада звуков, напоминавших собою что-то среднее между обыкновенной пастушеской свирелью из липы и рожком.
То бывший Тишка, ныне Ята, заиграл на нау, подаренной ему его чернокожим братом.
— А ну, Яша, дунь-ка еще разок, — попросил в темноте кто-то из курильщиков.
Тишка повторил свою руладу и раз и два. Тогда с берега откликнулся человеческий голос. То запел какой-то островитянин. Мелодия, которую он пел, казалась заунывной. В ней часто повторялось слово «эмио», и от этого грустного слова она казалась еще печальнее и брала за сердце, несмотря на всю свою чуждость для слуха европейца.