Не лучше ли было бы научить жителей сажать овощи, заводить на богатых пастбищах скот и лечить камчадалов от оспы, от которой они мёрли в изрядной числе?
Все это приводило Василия Михайловича в печаль и возмущение.
Среди нескольких десятков домов Петропавловска, которые при ближайшем осмотрении оказались просто хижинами» только два дома — тот, в котором остановился Головнин, да дом Российско-Американской компании, где жил ее представитель Хлебников, были крыты тесом, а стекла имелись в окнах только одного хлебниковского дома. В доме же, где жил Головнин, их заменяли слюда да старые рапорты, промазанные для Крепости клейстером.
Но зато печь в доме была большая, и, по якутскому образцу, в углу ее был сложен камелек, в котором постоянно жарко пылал огонь.
Вокруг камелька по вечерам собирались офицеры «Дианы». Василий Михайлович обычно не подсаживался к огню, а ходил по комнате, бесшумно ступая мягкими торбасами, сшитыми из тюленьей шкуры. Смуглое лицо его, обожженное камчатскими морозами, и черные волосы, не скрытые теперь ни париком, ни буклями, блестели в отсветах камелька.
Изредка он подходил к окну, где стоял его стол, заваленный книгами и картами, на которых начертаны были берега Камчатского и Сахалинского морей, как тогда назывались Берингово и Охотское моря, и гряды Алеутских и Курильских островов. Тут были генеральные карты Российской империи, взятые из академического атласа, задуманного еще Петром, но напечатанного при императрице Елизавете. Тут были карты, дневники, или «юрналы», Алексея Чирикова и Витуса Беринга, Степана Крашенинникова и Иоганна Гмелина, Григория Шелехова и Жана Франсуа де Гало графа Лаперуза. Тут были, наконец, и книги об экспедиции Кука в Северный и Тихий океаны, напечатанные недавно в Петербурге, и карты Юрия Федотовича Лисянского и Ивана Федоровича Крузенштерна, еще никем не изданные, которые сам Крузенштерн незадолго до отплытия «Дианы» из Кронштадта преподнес Головнину, взяв их прямо из типографии.
За этими «юрналами» и картами Василий Михайлович проводил долгие вечера, когда возвращался в Петропавловск из своих поездок по Краю. Он готовился к новому плаванию и усердно трудился.
Однако он никогда не избегал собрания офицеров у своего камелька и даже поощрял их, охотно делясь с товарищами своими мыслями о предстоящем плавании. И офицеры так же охотно собирались в жилище своего капитана.
Приходил всегда ровный и любезный в обращении с товарищами штурман Хлебников со своим помощником Средним, человеком тихим и моряком весьма старательным. Приходил молчаливый Мур, садившийся где-нибудь поодаль. Не пропускал ни одного вечера Рудаков, по-прежнему восторженно читавший стихи Державина, хотя гардемарины Филатов и Якушкин, произведенные уже в мичманы, не столь охотно и не с таким восторгом, как раньше, слушали торжественные оды поэта.
Петр Рикорд, старый друг и помощник капитана, ближе всех придвигался к огню и подолгу грел руки. В его жилах текла южная кровь, для которой климат Камчатки был слишком суровым.