Размышляя иногда обо всем этом и стараясь найти связь между обстоятельствами, приведшими Резанова к неудаче, Василий Михайлович приходил порою к заключению, которое ему самому казалось необычным.
— Не кажется ли тебе, Петр, — спросил он однажды у Рикорда, когда все офицеры «Дианы» по обыкновению собрались у него, — что будь Резанов и лучшим дипломатом, он все же не смог бы притти к иному окончанию дела с японцами?
— Нет, я не мыслю так, — отвечал Рикорд. — Камергер был, сдается мне, просто-напросто неудачным посланником.
— А мне сдается, — возразил Головнин, — что причина его неудачи другая: несчастнейшее для нашего отечества сражение под Аустерлицем да общие успехи Бонапарта в Европе.
Рикорд был крайне удивлен этими словами: — Какое дело этим бедным дикарям до Наполеона и Европы, коей они не хотят у себя видеть? И от кого они могли бы узнать о положении нашего оружия?
— Не называй, Петр, дикарями народ, где грамота и кисть живописца известны даже среднему жителю, как о том рассказывают нам путешественники. А что до наших дел в Европе, то голландские купцы и шкиперы весьма часто заходят на своих кораблях в Нагасаки. Полагаю, что они исправно осведомляют японцев обо всем, о чем мы с тобою здесь и не ведаем...
— Нет, не могу я поверить, — говорил Рикорд, — чтобы так далеко, на край света, катилась Наполеонова слава.
— Далеко! — сказал Головнин — И все ж это пределы единого нашего отечества, России. И громы, что гремят на западных пределах его, летят и сюда, на восток. Давеча у начальника области я читал свежую почту из Петербурга. Весьма забавно называть ее свежей. Но могу сообщить, господа, что Людовик Бонапарт отказался от престола королевства Голландского. Наполеон объявил Нидерланды токмо наносом французских рек и Амстердам — третьим городом своей империи.
— Что нам за дело здесь до Нидерландов? — заметил мрачно мичман Мур, сидевший, как всегда, поодаль от всех. — Наполеон никогда не посмеет расторгнуть союз с нами.
Василии Михайлович посмотрел на Мура и задумчиво сказал: