— Нет, сего не надо делать, — отвечал Головнин. — Я не имею повеления от правительства вести войну с японцами, хотя они и заняли наши острова, находящиеся за дальностью от русских берегов без надзора и надлежащей защиты.
Из крепости больше не стреляли.
— Вот видите, — сказал Головнин. — А если бы мы им ответили, произошел бы настоящий бой, на что мы отнюдь не разрешены государем.
С борта «Дианы» теперь хорошо была видна японская крепость. Со стороны моря она была занавешена какой-то полосатой и широкой тканью, что вызывало не только удивление, но и насмешки матросов.
— Холсты сушат ихние бабы, что ли? — спрашивали они, громко смеясь. — А может, для того завесились, чтобы люди не видели, что у них там делается? Разве занавеской от ядер прикроешься?
Местами в промежутках между кусками ткани стояли щиты со столь грубо намалеванными пушками, что даже издали их нельзя было принять за настоящие. Над зданиями крепости развевались японские флаги.
«Диана» бросила якорь в двух верстах от крепости.
Головнин приказал спустить на воду командирскую шлюпку и, взяв с собою штурманского помощника Среднего, четырех гребцов и курильца Алексея в качестве переводчика, направился к берегу, уверенный в том, что, несмотря на пущенные сгоряча ядра, его здесь примут не хуже, чем приняли жители Ново-Гебридских островов.
Глубокое чувство человечности, которое постоянно было в душе Василия Михайловича, его мысли о природе и о подлинном назначении человека, которые не покидали его, когда он шел вдоль берегов Европы, объятой войной, томился в плену у англичан на мысе Доброй Надежды, мирно беседовал с жителями на острове Тана, не оставляли его и здесь, в виду этой странной крепости, за валом которой прятались еще неведомые ему японцы.
И он был спокоен, ибо пришел сюда как ученый и путешественник, который терпит нужду и которому отказать в помощи никто не может. Но на сей раз он ошибся. Подпустив его шлюпку на пятьдесят саженей к берегу, японцы стали палить в нее сразу из нескольких пушек.