—Эх, и народ же эти японцы! — сказал Шкаев, глядя на суетившихся вокруг него солдат. — Связанных и то боятся!
Между тем японцы, очевидно уже считая себя в безопасности от всяких случайностей, уселись в кружок на полу среди комнаты и стали пить чай и курить, не забывая, однако, каждые четверть часа подходить к связанным и проверять крепость веревочных пут.
Вдруг к пленникам ввели Макарова, которого товарищи, да и сам Василий Михайлович уже считали погибшим.
—Макаров, друг мой, — сказал с волнением Василий Михайлович, — если бы у меня были свободны руки, я обнял и поцеловал бы тебя. Что с тобой было?
Макаров рассказал, что солдаты привели его не в сарай, а в казармы, где не было, должно быть, опытного тюремщика, поэтому его связали менее бесчеловечным образом, и его путь до встречи со своими был не столь тягостен, как их.
Наступил вечер. Стража зажгла тусклый бумажный фонарь.
В помещении было душно, веревки все глубже врезались в тело, руки и ноги опухли, порою мутилось сознание.
—Друзья мои, — тихо сказал Головнин, — как освободить мне вас, моих злополучных товарищей, коих бедствием я один причина?
О себе у него не было мыслей в ту минуту.
Эх, Василий Михайлович... — послышался откуда-то из полутьмы голос матроса Симанова. — Сделал ты ошибку! Себя и нас загубил. Как же ты доверился этим проклятым нехристям?