Если бы мы не попали в крепость да были при оружии, разве мы дались бы им в руки? Да ни в жисть! — сказал Шкаев.
Правильны твои слова, Михайло, — откликнулся матрос Васильев. — Зря доверились мы японцам. Не стоят они веры. Хуже дикарей!
Напрасно, ребята, так говорите, — громко сказал Хлебников матросам. — Каждый судит о людях по себе. Хороший человек думает, что другие тоже хороши.
— Это так, — согласился Макаров. — Теперь надо думать, как выйти из беды, а не виноватить Василия Михайловича. Ему еще тяжелее нашего.
Один Мур молчал. Неизвестно было, о чем он думает.
Настала ночь. Спасительный сон готов был притти на помощь истомленным людям, но мучительная боль во всем теле позволяла забыться сном лишь на короткие минуты. Изредка в темноте Василий Михайлович слышал подавленный стон Мура, тревожное сонное бормотанье Хлебникова да глубокие вздохи матросов. Всякие разговоры прекратились.
В полночь стража засуетилась и стала собираться в дорогу. Принесли длинную широкую доску, положили на нее Головнина и привязали к ней веревками. Потом, как носилки, подняли доску на плечи, как бы примериваясь нести пленников, и снова опустили на пол.
Думая, что наступил час разлуки, пленники стали прощаться с Василием Михайловичем.
— Прощай, Василий Михайлович! — едва сдерживая рыдания, сказал Шкаев. — Прости, что молвили тебе горькое слово.
— Прощай, Василий Михайлович. Прости нашего брата-матроса за глупые слова, — повторил вслед за ним Макаров.