— А вон тот старичок, что стоит с корзиной, о чем он просит начальника стражи?
Алексей прислушался к словам старого японца, который, кланяясь, что-то тихо и почтительно говорил начальнику. У старика на самом конце подбородка торчало несколько седых волос, сквозь которые просвечивала темная, иссохшая кожа. На голове его была широкая, грубо сплетенная из соломы шляпа. Это был простой рыбак из ближайшего селения.
— Он принес кушать, — сказал Алексей, — и просил начальника разрешить нам поесть.
Действительно, старик принес в большой корзине целый завтрак с сагой и стал потчевать пленников, которые были этим сильно тронуты.
Глядя на старика, Головнин подумал: «Нет! Не должно терять веры в человека, хотя бы муки твои были нестерпимы и смерть угрожала тебе. Народ есть народ. Он везде одинаков».
После остановки лодки снова взяли на бечеву и пошли дальше вдоль берега. День выдался ясный, безветренный. Горизонт очистился от легкого утреннего тумана. На дальнее расстояние были видны горы, берега, в том числе я берега острова Кунашира и той самой бухты, в которой японцы так вероломно схватили русских мореходцев. Но «Дианы» за мысами не было видно, и Головнин был этому рад: ее вид лишь усилил бы его страдания.
Как-то незадолго до заката солнца путники остановились перед кучкой шалашей, в которых жили курильцы. Обе четырехсаженные лодки, в которых везли пленников, были вытащены на берег, и собранные в огромном числе курильцы с криком поволокли их по земле не только вместе со связанными пленниками, но и с сидевшими среди них караульными на вершину горы, сквозь кусты и лес, прорубая дорогу топорами.
Это было так нелепо и дико, что русские пленники, будучи сами в несчастье, все же с глубоким сожалением смотрели на курильцев.
Между тем курильцы, потные, тяжело дышащие, втащив лодки на гору, сели было передохнуть, но японцы что-то крикнули им, они поднялись и потащили лодки к берегу небольшой, но глубокой речки, где лодки снова были поставлены на воду.
— Привыкли, должно быть, на человеке ездить, — вздохнул Шкаев. — Даже сидеть было тошно. Так бы встал да и пошел, если бы не веревки.