Узников ввели в тюремный коридорчик. Здесь с них сняли сапоги и освободили от веревок, потом велели войти в крохотную клетку, отделенную от коридорчика деревянной решетчатой дверцей. Головнин, вошедший в клетку первым, оглянулся, рассчитывая увидеть за собою Мура и Шкаева, но их не было...
Японцы молча захлопнули дверцу, повесили на ней замок, вышли из коридора и заперли его таким же образом. Василий Михайлович остался один. И тут, впервые в жизни, он впал в отчаяние, дав волю своим чувствам, ибо никто уже не мог видеть его. Ни сильная боль, которую все еще причиняли ему израненные веревками руки и ноги, натруженные до крови во время долгого пути, ни даже унижение, какое испытал он, когда пленники, окруженные стражей, проходили на арканах мимо любопытной толпы, не причиняли ему таких страданий, как одна неотступная мысль, что он и его товарищи заживо погребены в этой тюрьме навсегда.
Кто проникнет сюда через те преграды, которыми окружил себя этот странный, неведомый европейцам народ? Страна была замкнута для всего мира.
И в эту минуту ему показалось, что будь он в плену у жителей Ново-Гебридских островов или погребен в ледяных пустынях Севера, он не был бы столь далек от просвещенного человечества, как здесь, на окраине многолюдного города, шум которого доносился до его тюрьмы.
Силы оставили Головнина, и он впал в беспамятство. Долго так лежал он, пока не пришел в себя и не почувствовал, что кто-то пристально на него смотрит. Василий Михайлович поднял голову. У небольшого зарешеченного окна сарая стоял еще не старый, простого вида японец, который подавал ему знаки приблизиться к оконной решетке. Головнин встал и подошел к окну. Человек протянул к нему руку, в которой было зажато два пирожка, и показал знаками, чтобы тот взял и поскорее съел их, пока не видит стража.
Головнину было совершенно не до еды, но поступок неизвестного ему человека так растрогал его, что он, сделав над собой усилие, съел эти крохотные сладкие пирожки, чтобы не обидеть того, кто рисковал из-за своего великодушия.
Вскоре пришел страж и принес обед. Головнин отказался от еды и отослал все назад. Так же он поступил и с ужином. Он то ложился на пол, то ходил по своей клетке, думая лишь об одном: как уйти отсюда? Он готов был погибнуть, но пусть смерть придет к нему на свободе, в бою или на море, только не здесь, в плену, в тюрьме.
Василий Михайлович внимательно осмотрел свое узилище. Клетка была низка и тесна—не более двух квадратных саженей. В стенах ее было два окна с деревянной решеткой и с раздвижными бумажными ширмами. Одно окно выходило к какому-то строению, отстоявшему на два шага от стены сарая, из другого были видны горы, поля, часть Дзынгарского пролива и за ним — далекий берег острова Нифона. Волею веяло с той стороны. Казалось, что японцы умышленно не закрыли этого вида от глаз узника, чтобы усилить тоску по свободе и тем сделать его заключение еще мучительнее.
Посреди каморки стояла деревянная скамья такой величины, что на ней можно было лежать, лишь поджав ноги. На полу было постлано несколько рогожек.
«Вот и все мои мебели...» — с горькой усмешкой подумал Василий Михайлович.