Василии же Михайлович с прежней твердостью, не покидавшей его в самые тяжелые минуты, говорил своим товарищам:
— Не следует отчаиваться! Мы — моряки российского флота. За нами стоит великая держава, и японцы не пожелают вступить с нею в спор. Нам следует лишь доказать японцам, что они ошибаются, принимая нас за врагов. Помните, что все мы на «Диане» не раз бывали на краю гибели, но не погибли. Друзья наши, что на свободе, не дадут нам погибнуть и теперь!
И он не ошибся. Однажды начальник города, снова призвав к себе пленников, протянул Василию Михайловичу листок бумаги и попросил прочесть написанное в нем всем русским. Головнин взял письмо, пробежал первые строки, и руки его задрожали. То было письмо от Рикорда, оставленное им вместе с сундуком на берегу. Головнин начал читать письмо глухим от волнения голосом:
«Боже мой! Доставят ли вам сии строки и живы ли вы?— писал Рикорд. — Сначала общим мнением всех оставшихся на шлюпе офицеров утверждено было принимать миролюбивые средства для вашего освобождения. Но в самую сию секунду ядро с крепости пролетело мимо ушей ваших на дальнее расстояние через шлюп, отчего я решил произвести наш огонь. Что делать? Какие предпринять средства? Малость наших ядер сделает мало впечатления на город. Глубина залива не позволяет подойти ближе к берегу, а малочисленность наша не дает высадить десант.
Итак, извещая Вас о сем, мы предприняли последнее средство — поспешить в Охотск, а там, если умножат наши силы, то возвратимся и не оставим здешних берегов, пока не освободим вас или же положим жизнь за Вас, почтенный начальник, и за вас, почтенные друзья!
Если японцы позволят Вам отвечать, то предписывай, почтенный Василии Михайлович, как начальник. Мы все сделаем на шлюпе.
Все до одного человека готовы жизнь положить за вас.
Июля 11-го дня 1811 года. Жизнью преданный Петр Рикорд. Жизнью преданный Павел Рудаков. И проч. и проч.».
Василий Михайлович кончил чтение письма уже дрожащим голосом, я слезы блеснули в его глазах. Заблестели они в глазах и всех узников.
Японцы молча, пытливо наблюдали за русскими, как бы стараясь по выражению их лиц и поведению прочесть то, что было написано на непонятном для них языке. Только один Отахи-Коски смеялся, глядя на взволнованные лица пленников.