Гимниягу потребовал, чтобы Головнин с помощью Алексея и Кумаджеро перевел содержание письма. Но Василий Михайлович счел нужным сделать неполный перевод, кое о чем умолчав вовсе, а некоторым фразам придал иной смысл. Выслушав перевод, гимниягу сказал:
— Пусть капитан Хаварин скажет: что он ответил бы на это письмо, если бы ему разрешили?
— Чтобы шлюп ничего не предпринимал, а шел в Охотск и донес обо всем случившемся правительству, — ответил Головнин.
— А зачем вы пришли к нашим берегам, когда японцы запретили это через Резанова? Ведь мы же объявили ему, что только Нагасакский порт открыт для иностранцев, что в других местах мы будем чужие корабли жечь, а команды брать в плен и держать в вечной неволе.
Василию Михайловичу очень хотелось сказать, что русские пришли вовсе не к японским, а к своим берегам, но он сдержался и спокойно ответил:
— Мы пришли не для войны и не для торга. Нет такого места на земле и нет такого берега, у которого корабль, терпя бедствия или недостаток в чем-либо необходимом, не мог бы обратиться за помощью к жителям той земли, если только они не дикари.
— Так, так, — сказал гимниягу, кивая головой, и вдруг спросил, как бы из праздного любопытства: — Пусть скажет капитан Хаварин, зачем он вручил вот эту дощечку нашему старшине на Итурупе, а на Кунашире оставил в пустом селении другую.
Василий Михайлович посмотрел на предмет, который протянул ему японец. То была одна из медных дощечек, которые он велел выковать корабельному кузнецу, когда однажды вспомнил о печальной судьбе отважного Лаперуза.
Головнин ответил, не задумываясь:
— В пустынных местах мы прибивали такие дощечки на деревьях, дабы оставить след о нашей экспедиции, если буря разобьет наш корабль я гибель постигнет нас.