— Теперь, — сказал однажды Теске Василию Михайловичу, — отечество ваше от вас дальше, чем было до сих пор.
Головнин ничего не ответил ему, а ночью, когда стража ушла к себе и в оксио стало тихо, осторожно разбудил товарищей и сообщил им слова Теске. Он решил более не скрывать своих мыслей о побеге и сказал:
— Надо уходить. Мы на острове, среди чужого народа. Но мы — моряки, и море для нас не препятствие. Был бы ветер попутный.
Хлебников первый отозвался на этот призыв.
— Бежать! Я сам думаю о том денно и нощно, — прошептал он. — Надежды больше нет.
Мичман же Мур мрачно молчал.
— А что вы скажете, Федор Федорович? — спросил его с тревогой Головнин.
— Мы много терпели, — с неожиданным раздражением сказал Мур, — надо потерпеть еще. Надежд на побег мало. Если нас поймают, то закуют в вечные кандалы или отрубят головы на площади. Я не пойду.
Это было столь неожиданно для Василия Михайловича, что на минуту он лишился языка и молча глядел на Мура, не будучи в силах его понять.
«Кто это? — думал он. — Изменник или безумец, у которого долгий плен и страдания отняли мужество и силу воли?»