— Но сколько же гибнет людей на таких судах ежегодно!
— О, у нас народа хватит! — отвечал Теске все с той же улыбкой. — Правительство не боится, что утонет одна, другая тысяча японцев: народятся новые.
Глава шестнадцатая
ИЗМЕНА МУРА
Наступил апрель. Солнце съедало снега. Перелетная птица тянула на север. Ночами над самой крышей тюрьмы гоготали гусиные стаи, днем в прозрачном небе плыли колыхающиеся в воздухе треугольники журавлей, громко трубя, стремительно проносились белые лебеди. Эти звуки весны остров болью отзывались в сердцах узников, напоминая каждому из них о том, что он лишен самого ценного в жизни — свободы.
Добродушный и смелый Шкаев, никогда не терявший терпения, и самый сильный из матросов, великан Макаров, часто на прогулках подходили теперь к своему капитану и молчаливыми взглядами как бы спрашивали его: «Когда же? Когда ты уведешь нас ив плена?» Иногда как будто ни с того ни с сего матросы начинали вспоминать недавнее плавание, лучше которого» казалось, ничего не было на свете. Вспоминали переход тропиков, вольные ветры, Тишку, просмоленную палубу «Дианы», ее пушки, паруса, надрывая этим сердце Василия Михайловича.
— Где-то она теперь? — говорил Макаров. — Чай, зимовала в Охотске. Эх, и доброе же было суденышко! — Дюже доброе! — подтверждал Шкаев. Даже хмурый Васильев и державшийся с ним в паре Симаков тяжело вздыхали. Мысли всех были там, за стенами тюрьмы. Только у одного Мура были закрыты глаза и уши для солнца, для весны, для зовов свободы.
В эти дни случилось одно приятное для пленников событие: их перевели в новый дом, о котором ранее говорил Теске и сам буньиос Аррао-Тодзимано-ками. Новый дом был лучше и просторнее оксио и находился у самой крепости, между валом и высоким утесом. Он стоял среди обширного двора, обнесенного высоким частоколом с рогатками. Двор был разделен таким же частоколом, во дворе был разбит садик. В половине, предназначенной для пленников, было несколько комнат, образуемых раздвижными ширмами, а в другой половине содержался караул из солдат князя Дзынгарского под командой офицера, который целыми днями следил за узниками. К дому была пристроена галлерея, из которой можно было видеть поверх забора Дзынгарский залив, берег лежавшего за ним острова Нифона и мачты судов, стоявших у берега, а через щели в заборе были видны и самые суда.
Ну, что ж, друзья... — сказал Василий Михайлович, осмотревшись в новой тюрьме. — Теперь мы можем наслаждаться видом неба, светил небесных и разных земных предметов, свободно прохаживаться по двору и пользоваться прохладой ветров и чистым воздухом. Пищу нам дают лучше прежнего, может быть для того, чтобы мы не вспоминали более о возвращении на родину... Утешают ли вас все эти блага? Возможно ли, чтобы русский человек забыл свое отечество и остался на чужбине, в неволе?
Нет, Василий Михайлович, — ответили разом матросы. — Не хотим мы здесь оставаться!