Василий Михайлович мог попасть в пещеру лишь с помощью товарищей. Они втащили его туда с большим трудом. Стиснув зубы от боли, почти без чувств, он повалился на мелкий рассыпавшийся плитняк, которым была забита низкая пещера. С каменных стен ее стекали струйки прозрачной горной воды. Беглецам едва удалось разместиться, да и то полулежа, чуть не касаясь каменного свода головами. Дно пещеры было покато к выходу, и заполнявший его плитняк при малейшем движения сползал вниз, увлекая людей за собой. Поэтому приходилось лежать неподвижно.
В этом каменном мешке было холодно, как в леднике. Вскоре беглецов охватила дрожь, но они терпеливо лежали на влажных камнях, прислушиваясь к каждому шороху. Однако все было спокойно: погони не было. У входа в пещеру шумел водопад, а из далекого леса долетал едва уловимый стук топора.
Вдруг послышался звук катящихся с горы мелких камней. Беглецы насторожились, схватившись за ножи, а Василий Михайлович — за свое копье, сделанное им из ржавого долота, насаженного на палку. Вскоре послышались осторожные, но быстро приближающиеся шаги.
— Погоня! — прошептал Хлебников.
Все ожидали увидеть японских солдат и держали наготове оружие, решив не сдаваться живыми. Но вместо солдат в просвете пещеры появился стройный силуэт красавца-оленя. Почуяв людей, он испуганно и громко храпнул и на мгновенье замер на месте. Но тотчас же, сверкнув большими черными глазами, расширенными от испуга, закинул на спину точеную голову с огромными ветвистыми рогами; тело его напряглось и мгновенно исчезло в легком броске. Лишь посыпавшиеся из-под его ног мелкие камни говорили о том, что это было не видение, а подлинный обитатель горных лесов.
— Напугал-то как, окаянный! — засмеялся Шкаев, первый пришедший в себя. — А хорош!
— Вот бы нам такую дичину на харчи! — вздохнул Макаров.
В пещере беглецы пролежали до вечера. Затем вылезли прежним путем, прыгая и держась за деревцо. Все дрожали от холода и были измучены до последней степени и ходьбой и голодом, ибо берегли те жалкие крохи, которые удалось урвать от скудного тюремного пайка.
— Что-то теперь делается в тюрьме? Наверно, взялись уже за наших караульных да за Алексея-курильца, — предположил Симанов.
— Теперь мы бы ужинали... — вздохнул Васильев, любитель поесть, часто говоривший и в тюрьме о харчах.