— Пока живы будем, не покинем тебя, — подтвердили и Симанов с Васильевым.
Эти слова обрадовали я тронули Василия Михайловича так сильно, что даже боль в ноге, казалось ему, стала утихать.
— Берите меня за кушак, Василий Михайлович, и пойдем помаленьку, — предложил Макаров, подставляя Головнину свою могучую спину. — Будем останавливаться тебя ради почаще, одни не уйдем.
— Ну, спасибо, братцы, — сказал Головнин со слезами на глазах. — Я этого никогда не забуду.
И, ухватившись за ремень Макарова, он заковылял за ним. Но видя, как тяжело приходится матросу, ослабевшему от голода и ходьбы, Василий Михайлович, не раз останавливаясь и опускаясь на землю, говорил ему:
— Оставь меня, друг, и иди. Больше нет моих сил мучить тебя. Ты сам бредешь из последнего. Уходи, Спиридон, прошу тебя.
Но матрос молча садился рядом с ним и со спокойной твердостью говорил полушутя:
— Ну, и я посижу с тобой, Василий Михайлович. Без тебя и у меня ноги не идут.
Головнин поднимался и снова брался за ремень Макарова.
Ночью шли тем самым оврагом, где накануне видели погоню. К рассвету добрались до высокого густого леса. Здесь беглецы решили передохнуть несколько часов и, выбрав место посуше, настелили еловых лап и легли на них потеснее, чтобы согреться хоть сколько-нибудь. Отдохнув немного, продолжали путь, стараясь поскорее уйти от тех мест, где могли встретить людей. Шли теперь лесом. Это был девственный хвойный лес. Кроны гигантских елей были настолько густы, что не было видно неба. Идти приходилось звериными тропами, на которых в сырых местах ясно видны были следы оленей и диких коз, оттиски медвежьих лап с острыми когтями.