Как обычно, стали собираться и занимать свои места губернаторские чиновники, даже и теперь делавшие вид, что они не замечают стоящих перед ними связанных веревками людей. Затем, приветствуемый низкими поклонами чиновников, вошел я сам буньиос Аррао-Тодзимано-ками. Он по-прежнему был весел и не показывал ни малейших признаков негодования или даже простого неудовольствия при виде беглецов, что немало удивило их самих.
Заняв свое место, Аррао-Тодзимано-ками, сохраняя свой обычный усиленно-ласковый вид, обратился к ним через Кумаджеро со следующим вопросом:
— Пусть капитан Хаварин скажет теперь, какие причины заставили его и его соотечественников тайно уйти из места их заключения.
— Прежде ответа, — начал Головнин, — я должен известить вас, что поступку сему я один виновен, принудив других, против их воли, со мною уйти, а приказания моего они опасались ослушаться. Потому я прошу лишить меня жизни, если то японскому правительству нужно, а товарищам моим не чинить никакого вреда.
На это буньиос отвечал с прежним ласковым видом:
— Ежели японцам нужно будет лишить вас жизни, то они сделают это и без вашей просьбы, капитан Хаварин, а ежели нет, то сколько бы вы ни просили, они все-таки вас не тронут. — Затем он повторил свой вопрос тихим, вкрадчивым голосом: — Зачем же капитан Хаварин ушел? Пусть он скажет.
— Затем, — отвечал Василий Михайлович, — что мы не видели ни малейших признаков к нашему освобождению.
Такой же вопрос буньиос задал по очереди всем беглецам. На это они отвечали, что ушли из заключения по приказанию своего капитана, так как не вправе были его ослушаться. Мур, громко засмеявшись, сказал:
— А почему же я не ушел? В Европе пленные никогда из заключения не уходят. — Вслед за этим он обратился к матросам со следующими словами: — Откроите всю правду, как перед богом! Не скрывайте ничего. Знайте, что я уже все рассказал японцам. Что надлежит до меня, то я выражал желание уйти вместе с вами лишь притворно. Я во всем положился на милость японского государя. Ежели он повелит отпустить меня в Европу, то я уеду, а ежели нет, то буду почитать себя довольным и в Японии.
Василий Михайлович и матросы посмотрели на Мура с нескрываемым презрением. Затем Головнин сказал гневно, почти не глядя на Мура: