— Советуя матросам все говорить, как перед богом, вы сами, однакож, мало думаете о боге. Стыдитесь, мичман Мур! Вы пока еще не лишены звания офицера императорского Российского военного флота.
Буньиос, все время не сводивший глаз со стоявших перед ним связанных беглецов, щурясь и словно прислушиваясь к своим собственным словам, снова обратился к Василию Михайловичу:
— Если бы вы были японцы и ушли из-под караула, то последствия были бы для вас весьма дурны. Но вы — иностранцы, не знающие наших законов. Однако я не могу ручаться, как ваш поступок будет принят правительством в Эддо.
На этом допрос окончился, и пленников повели к общей городской тюрьме, которая находилась довольно далеко от замка.
День разгулялся. Косые лучи заходящего солнца бросали от деревьев длинные тени. Стояла ласковая тишина. В садах с омытых дождем яблонь еще падали прозрачные капли воды. В воздухе плавал густой запах бальзамических тополей, что росли вдоль улицы. В такой вечер было особенно тягостно идти в тюрьму.
Но Василии Михайлович с твердостью и необыкновенной страстностью неожиданно обратился к Хлебникову:
— А знаете, Андрей Ильич, во мне все ж таки живет надежда, что в конце концов мы освободимся и возвратимся в Россию. Вот увидите!
На это Хлебников, вовсе не ощущавший в себе в эту минуту дара предвидении, вздохнув, ответил:
— Дай-то бог...
— Да, да! — горячо продолжал Василий Михайлович. — Верьте мне. Вы видите, как они мягко обошлись с нами. Не думайте, что это проистекает от их доброты. Они боятся нас. Не нас, конечно, семерых связанных веревками пленников, — они боятся силы Российской державы. Они верят, что в Охотске стоят наши корабли, что наша эскадра может притти и наказать их! Так пусть же, пусть дрожат и боятся! Мне сие доставляет радость!