Слушавший до того молча матрос Шкаев вдруг крикнул:
— Что же это? Наверно, Федор Федорович, вы уж не собираетесь возвращаться домой, что говорите такое японцам!
Губернаторы вернулись в зал.
Но Василий Михайлович не обратил на это внимания. С гневом и болью в сердце слушал он слова изменника. Затем с возмущением, громко и резко стал возражать ему. Глаза его сверкали. Руки невольно искали оружия, которого не было у него.
Японцы были рассержены поведением Головнина, но не стали принуждать ни его, ни Хлебникова к подписанию муровских «представлений», ибо хорошо поняли, что не могли бы заставить их это сделать ни пытками, ни угрозой смерти.
После этого новый губернатор, вынув из широкого рукава своего расшитого шелком кимоно пакет, сделанный по европейскому образцу, передал его прежнему губернатору, тот — одному из чиновников, чиновник — переводчику Кумаджеро, а последний — Василию Михайловичу.
На пакете была краткая надпись по-русски: «Матсманскому губернатору». В нем находилось письмо, написанное на русском и французском языках. Оно заключало в себе угрозы по адресу японцев, если они не согласятся торговать с русскими.
Василий Михайлович тотчас же догадался, что это была та самая бумага Хвостова, которую японцы все время грозились ему представить и которую он ожидал с некоторым волнением.
К великому его удивлению, бумага эта была без подписи и даты, и из нее даже не видно было, от чьего имени она исходят я кто, собственно, угрожает японцам за их нежелание торговать с русскими.
То был не документ, не доказательство, а сущий пустяк.