«Вот, — подумал в гневе Василий Михайлович, — нужна ли истина и доказательства оной разбойникам или ворам, ежели они замыслили свое злое дело!»
С этого дня японцы почему-то стали гораздо ласковее я внимательнее к русским узникам.
Как передал им Теске по секрету, матсмайскому буньиосу было повелено из Эддо как можно «стараться о здоровье» русских и улучшить их содержание.
Василии Михайлович внимательно выслушал Теске, поблагодарил за добрую весть, а потом, когда Теске ушел, сказал Хлебникову:
— Не пойму я ничего в сем деле. Ежели действительно так думает об нас их император, то чего проще повелеть отпустить нас. Или и он дал такое повеление, лишь боясь русских сил и русских кораблей, коих ожидают они не напрасно. Ибо, верно, уж поняли хорошо, что держава Российская не японское царство и не откажется, подобно японцам, от своих подданных, попавших неволею на чужбину, но защитит их, отыщет и позовет домой.
Вскоре пленников вновь повели в замок. На этот раз новый буньиос Ога-Саваро-Исено-ками сказал им:
— Так как вы уходили с единственной целью возвратиться в свое отечество и не имели намерения сделать какой-либо вред японцам, то оба губернатора решили переменить состояние ваше к лучшему в надежде на то, что в другой раз вы на подобный поступок не покуситесь и будете терпеливо ожидать решения нашего государя.
В этот же день пленников из губернаторского замка отвели уже не в городскую тюрьму, а в то самое оксио, где они жили прежде. Теперь разрешили двери тюрьмы оставлять открытыми с утра до вечера; дали морякам трубки и кошельки с табаком; над постелью каждого повесили полог от комаров, которые прежде по ночам сильно мучили узников, и даже разрешили читать и писать, оставив в клетке Василия Михайловича немного туши, японской бумаги я несколько гусиных перьев, очинённых вполне по-европейски.
«Что же все это может значить?» — с глубоким изумлением думал Василий Михайлович.
Вынув снова свой старый тюремный нитяной журнал, в который уже было вплетено столько белых и черных нитей, он стал вспоминать при тусклом свете бумажного японского фонаря долгие дни своего мучительного плена.