Крепкая брань вдруг огласила дикие горы Джур-Джура. Так браниться мог только Тишка. И верно, это был он.
— Петр Иванович, батюшка! — закричал он. — Что же это за наказание на такой скотине ездить! Собаки камчатские и то сподручней. Лучше пешком добежим до Петербурга.
Но Рикорд, который ехал впереди на олене и мучился так же, как Тишка, и даже больше, так как не умел ездить верхом даже на лошадях, ни на что не обращал внимания и только кричал проводнику:
— Поспешай, друг, поспешай!
Одна мысль: как можно скорее попасть из Охотска в Петербург и лично доложить государю о вероломстве японцев и о том, что случилось на острове Кунашире, просить у царя кораблей, чтобы освободить пленников и отомстить за них,— одна эта мысль день я ночь гнала его через тундры и горы, через бескрайную тайгу Сибири.
Он не знал покоя и не желал никакого отдыха. От него не отставал и Тишка, которого он взял с собой как опытного и преданного слугу своего друга. И Тишка оправдал его надежды.
В пути и на стоянках он служил Рикорду так же заботливо, как самому Василию Михайловичу, и был верным спутником в этом опасном путешествии.
В одну зиму им предстояло проехать двадцать тысяч верст до Петербурга и обратно звериными горными тропами, по рекам и трактам.
За Якутском путь стал немного легче. Пересели на лошадей.
Мохнатые якутские лошадки бежали быстро, не в пример тунгусским оленям. Но я их деревянные седла, приспособленные скорее для вьюков, чем для человека, причиняли страшные мучения Рикорду. Некованые лошади часто падали в горах на наледях.