И пруд был невелик, но налит водою до краев, со старыми ветлами, отражавшимися в нем, отчего вода в пруду казалась зеленой. На пруду возвышался крохотный, поросший деревьями островок, на котором было положено пить чай по вечерам в хорошую погоду.
По плотине прокатили с громом и звоном колокольцев и на полной рыси подвернули к полукруглому крыльцу с застекленной галерейкой.
— Кажись, приехали, — сказала Ниловна Васе. Но Вася и без нее уже понял, что именно в этом уютном доме, обсаженном сиренью, ему придется прожить последние два месяца перед отправлением в далекий, заманчивый и немного страшный Петербург. Ему было радостно думать, что все это время с ним будет и старая Ниловна. Пока она была с ним рядом, казалось, что и Гульёнки не так далеки.
Обедали на веранде, с которой спускалась в обширный цветник широкая лестница. На площадке лестницы лежали два деревянных, искусно сделанных льва, на которых Вася немного покатался верхом.
После обеда гуляли с Юлией в парке, который с одной стороны кончался крутым обрывом. На обрыве было место, откуда каждый звук отдавался троекратным эхом, и дети долго выкрикивали различные слова, прислушиваясь к тому, как эхо их повторяет.
Легли спать почти сейчас же после раннего ужина. Светлая ночь глядела в открытое, ничем не завешенное окно, и гнала сон.
— О-хо-хо! — зевала Ниловна, расправляя свои уставшие с дороги старые кости. — Что теперь поделывают у нас в Гульёнках? Агафон Михалыч, тоже, наверно, уж приехал, привез мои гостинцы. Радуются, небось...
— А ты чего послала-то? — спрашивал Вася.
— Разное, — отвечала Ниловна. — Старым — божественное, молодым — радостливое. Степаниде вот ладанку с землицей из святого града Иерусалима, горничной Фене — ленточку алую в косу.
— А я послал Тишке ножик, — сказал Вася.