С тяжелым сердцем шагал Максим Беркут посреди небольшого отряда тухольских молодцов, шедших выполнить волю общины. С детства Максим рос в глубоком сознании своего единства с общиной и святости общинной воли; оттого и теперь, когда, так некстати для его чувства, на него пал почетный выбор — согнать с общинной земли врага общины, которого видели тухольцы в лице боярина, — и теперь Максим не посмел отказаться от этого поручения, хотя сердце его разрывалось на части при одной мысли, что он должен будет встретиться с Мирославой и с ее отцом, как с врагами, что ему, может быть, придется драться с боярскими лучниками или даже с самим боярином, проливать человеческую кровь на глазах той, за которую он сам готов был отдать до капли свою собственную кровь. Правда, он твердо решил выполнить свое поручение как можно спокойнее и не доводить дела до кровопролития, но кто же мог поручиться за то, что боярин, зная его слабое место, не будет сам искать поводов к этому? Так могло произойти скорее всего.
«Но нет, — думал Максим, — если он захочет моей крови, я не стану защищаться, я добровольно подставлю ему свою грудь, пусть разит! Жизни он не хочет мне дать, так пусть дает смерть! Прощай, моя Тухольщина! Прощай, отец мой, сокол сизый! Прощайте, братья и товарищи мои! Не увидите уже вы больше Максима, а, услышав про мою смерть, погрустите и скажете: он погиб за благо общины! Но вы не узнаете, что я сам желал и искал смерти!»
Так думал Максим, приближаясь к постройкам боярским на холме над Опором. Дом боярина был сложен из толстых четырехгранных, гладко тесанных и на стыках зачищенных рубанком еловых бревен, с выступающими на углах концами, как и поныне еще строят наши сельские хаты. Он был крыт толстыми дранками, обмазанными густым слоем красной, не пропускающей воду, глины. Окна, как и во всех хатах, были обращены на юг: вместо стекол натянуты были на рамы бычьи пузыри, пропускавшие внутрь слабый желтоватый свет. Входные двери с фасада и с задней стороны дома вели в просторные сени, на стенах которых было развешано разное оружие, оленьи и зубровые рога, шкуры кабанов, волков и медведей. Из сеней по обеим сторонам шли двери во внутренние покои — просторные, высокие, с глиняными печами без труб, с деревянными, красиво точеными полками для различной посуды. Одна светлица принадлежала боярину, а вторая, по другую сторону сеней — его дочери. Позади было два больших помещения: в одном кухня, в другом — людская. В светлице боярина стены были увешаны медвежьими шкурами, лишь над постелью висел дорогой заморский ковер, добытый боярином в каком-то походе. Там же висели его луки, мечи и другое оружие. Светлицу же Мирославы, кроме мягких шкур на стенах и на полу, украшали еще цветы, а на стене напротив окон, над ее постелью, висело дорогое металлическое зеркало и рядом с ним деревянный, серебром изукрашенный четырехструнный торбан, любимый наперсник мечтаний Мирославы и ее девичьих дум. Поодаль от дома, на небольшом ровном участке, находились конюшни, хлевы и прочие хозяйственные строения; там же стояла маленькая хатка для скотников. Но пусто и глухо было сегодня в просторном боярском доме. Боярина и Мирославы нет дома, слуг боярин услал, скот велел перегнать в стадо соседнего корчинского поселенца; только лучники и топорники остались в усадьбе, да и те какие-то невеселые, не шумят, не шутят, песен не поют. Видно, какое-то дело поважнее ждет их, потому что берут они луки да стрелы, топоры да копья, и все это молча, угрюмо, словно к смерти готовятся. Почему бы это?
Но вот один из них, который стоял на дороге, словно на страже, вдруг протрубил сигнал, и все дружинники в полном вооружении, подняв копья, натянув тетиву, как перед боем, выстроились в ряд перед боярским домом. На дороге показалась тухольская дружина и, увидев вооруженных людей перед боярским домом, начала в свою очередь готовиться к бою. Тревожным взором окинул Максим вооруженных людей, — нет ли средь них боярина? Но, к счастью, боярина не было. Облегченно вздохнул Максим, словно гора с его плеч свалилась, и смелее начал выстраивать свой отряд. Это отняло не много времени, и молча, с луками наготове, со сверкающими топорами и копьями, тухольцы начали приближаться строем к боярским дружинникам. Не дальше как в пятидесяти шагах от дружинников они остановились.
— Боярин Тугар Волк! — крикнул громко Максим.
— Нет боярина Тугара Волка! — ответили дружинники.
— Тогда вы, верные ему, слушайте, что я скажу вам от имени тухольской общины! Послала нас община, чтобы ушли вы волей или неволей с тухольской земли по приговору общинному. Спрашиваем вас, отступите вы по доброй воле или нет?
Дружинники молчали.
— Спрашиваем вторично! — сказал Максим. Дружинники молчали, не опуская луков.
— Спрашиваем в третий раз! — сказал, повышая голос, Максим.