Таиса была дочь бѣдныхъ, свободныхъ родителей, преданныхъ идолопоклонству. Когда она была ребенкомъ, отецъ ея содержалъ питейный домъ въ Александріи, близь воротъ Луны, который посѣщали матросы. Нѣкоторыя воспоминанія сохранились у нея объ этомъ времени ея ранняго дѣтства. Она помнила отца своего, у очага, со скрещенными ногами, высокаго, грознаго и спокойнаго, похожаго на тѣхъ старыхъ фараоновъ, которыхъ жалобно воспѣвали слѣпцы на перекресткахъ улицъ. Она помнила мать свою, худую, печальную, которая бродила по дому, какъ голодная кошка, съ рѣзкимъ голосомъ, съ глазами съ фосфорическимъ свѣтомъ. Въ кварталѣ говорили, что она колдунья и что по ночамъ она превращается въ сову, чтобы перелетать къ своимъ любовникамъ. Но это былъ вымыселъ: Таиса знала, что мать ея не колдунья, и что по ночамъ она занимается не колдовствомъ, а снѣдаемая скупостью, она всѣ ночи пересчитываетъ дневные заработки. Этотъ неподвижный отецъ и эта жадная мать предоставили ей самой искать себѣ пропитаніе, точно животному на заднемъ дворѣ. И потому она рано научилась выманивать подачки у пьяныхъ матросовъ, напѣвая имъ невинныя пѣсеньки или смѣша ихъ позорными словами, смысла которыхъ она не понимала. Она переходила съ рукъ на руки въ комнатѣ пропитанной запахомъ вина и смолою, со щеками замусленными пивомъ, исколотыми жесткими бородами, она вырывалась, зажимая подачки въ своихъ маленькихъ ручонкахъ и бѣжала за медовыми пряниками къ старухѣ-торговкѣ, которая сидѣла съ своими корзинками подъ воротами Луны. Каждый день тѣ же сцены: матросы разсказывающіе свои похожденія, свои опасности, о томъ какъ Эвросъ раскачалъ морскія водоросли, затѣмъ игра въ кости или бабки, затѣмъ съ поношеніями противъ боговъ требованія лучшаго киликійскаго пива. Каждую ночь дѣвочка просыпалась отъ дракъ пьяныхъ. Надъ столами летѣли раковины устрицъ, разсѣкая лбы, при отчаянныхъ вопляхъ. Иногда, при свѣтѣ дымящихся лампъ, она видѣла сверканье ножей, и струящуюся кровь.
Въ свои молодые годы она не видала ни отъ кого ничего добраго, кромѣ какъ отъ кроткаго Ахмета. Ахметъ былъ невольникомъ въ домѣ, нубіецъ, черный какъ горшокъ, въ которомъ онъ важно варилъ, былъ добръ, какъ сонъ ночи.
Онъ часто сажалъ Таису къ себѣ на колѣни и разсказывалъ ей сказки изъ древнихъ временъ, про подземелья съ сокровищами, построенныя для скупыхъ царей, которые умерщвляли каменьщиковъ и строителей, чтобы никто не зналъ, гдѣ хранятся сокровища. Въ этихъ сказкахъ говорилось и о ловкихъ разбойникахъ, которые женились на царскихъ дочеряхъ и о куртизанкахъ, которыя воздвигали пирамиды.
Маленькая Таиса любила Ахмета, какъ отца, какъ мать, какъ кормилицу, какъ собаку. Ухватившись за передникъ невольника, она слѣдовала за нимъ въ чуланы съ глиняными сосудами, на птичій дворъ, гдѣ худые, взъерошенные цыплята, съ раскрытыми клювами, съ поднятыми перьями, летали не хуже орлятъ передъ ножомъ чернаго повара. Часто, ночью, на соломѣ, вмѣсто того, чтобы спать, онъ строилъ Таисѣ водяныя мельницы или кораблики не больше руки со всѣми снастями.
О томъ, какъ дурно съ нимъ обращались его хозяева, свидѣтельствовало его разодранное ухо, и тѣло все испещренное рубцами. Тѣмъ не менѣе лицо у него было веселое и спокойное. И никому изъ окружающихъ не приходило въ голову спросить его, откуда черпалъ онъ утѣшеніе для души своей, чѣмъ укрощалъ онъ свое сердце. Онъ былъ простъ какъ малое дитя. Исполняя свои тяжелыя работы, онъ дребезжащимъ голосомъ напѣвалъ духовные гимны, которые вносили въ душу ребенка мечты и страхи.
Ахметъ былъ христіанинъ. Онъ принялъ св. крещеніе, и на трапезахъ вѣрныхъ, куда онъ ходилъ потихоньку во время, назначенное ему для сна, его звали Ѳеодоромъ.
Въ тѣ времена церковь переживала тяжелое испытаніе. По приказанію императора, базилики были разрушены, священныя книги сожжены, святыя чаши и шандалы расплавлены. Угнетенные христіане ждали только смерти. Ужасъ царилъ въ общинѣ Александріи; темницы наполнялись жертвами. Съ ужасомъ узнавали вѣрные, что въ Сиріи, въ Аравіи, въ Месопотаміи, въ Каппадокіи, повсемѣстно кнуты, деревянныя кобылы, желѣзные ногти, кресты, дикіе звѣри раздирали священнослужителей и дѣвственницъ. Тогда Антоній, уже извѣстный своимъ отшельничествомъ и видѣніями, начальникъ вѣрующихъ въ Египтѣ, налетѣлъ какъ орелъ съ своихъ дикихъ скалъ на Александрію и воспламенялъ своимъ огнемъ всю общину.
Особенно сильно было гоненіе на невольниковъ. Многіе изъ нихъ со страха отрѣшались отъ своей вѣры. Большинство бѣжало въ пустыни, разсчитывая жить въ созерцаніи или существовать грабежомъ. Ахметъ же продолжалъ по обыкновенію посѣщать собранія, навѣщалъ заключенныхъ, погребалъ мученниковъ, и съ радостью служилъ религіи Христа. Будучи свидѣтелемъ этого дѣйствительнаго усердія, великій Антоній передъ возвращеніемъ своимъ въ пустыню обрялъ въ своихъ объятіяхъ чернаго невольника и далъ ему лобзаніе мира.
Когда Таисѣ минуло семь лѣтъ, Ахметъ заговорилъ съ ней о Богѣ. Въ простыхъ, доступныхъ ея дѣтскому пониманію, разсказахъ, онъ рисовалъ ей картины того блаженства, которое ожидаетъ въ будущемъ каждаго христіанина.
И Таиса стала просить, чтобы ее окрестили. Видя въ такомъ желаніи ея надежду на Христа, невольникъ рѣшилъ подготовить ее болѣе серьезно, для того, чтобы по крещеніи, она могла бы примкнуть къ церкви. И онъ сошелся съ нею ближе какъ съ своею духовною дочерью. Бѣдный ребенокъ, не разъ отвергнутый своими несправедливыми родителями, не имѣлъ ложа подъ общимъ кровомъ. Она спала въ стойлѣ вмѣстѣ съ домашними животными. И здѣсь-то Ахметъ, каждую ночь, тайно посѣщалъ ее.