Онъ подходилъ тихонько къ цыновкѣ, на которой она лежала? садился на корточки, скрестивъ ноги, вытянувъ шею въ наслѣдственной позѣ всей его расы.
Его черное лицо и черное тѣло были невидимы въ темнотѣ, блестѣли только его большіе бѣлые глаза и свѣтъ ихъ можно было сравнить съ лучемъ зари, виднѣющейся въ щель двери. Онъ говорилъ тонкимъ голосомъ, на распѣвъ, немножко въ носъ, и говоръ его напоминалъ тихую грустную музыку, какая иногда слышится подъ вечеръ на улицахъ.
Иногда дыханіе осла, и тихое мычанье быка, точно хоръ темныхъ духовъ аккомпанировали словамъ невольника, проповѣдывавшаго Евангеліе. Слова его разливали во мракѣ усердіе, милость и надежду; новообращенная, положивъ руку въ руку Ахмета, подъ звуки монотонной музыки, при видѣ неопредѣленныхъ картинъ, тихонько засыпала съ улыбкою на устахъ среди созвучій темной ночи, при мерцаньѣ звѣздъ, проглядывавшихъ сквозь балки яслей.
Обращеніе длилось цѣлый годъ до самаго времени празднованія Пасхи христіанами. Въ одну изъ ночей на святой недѣлѣ Таиса, которая уже дремала на цыновкѣ на чердакѣ, почувствовала, что невольникъ, у котораго глаза свѣтились необычайнымъ свѣтомъ, беретъ ее на руки. На немъ былъ не его всегдашній передникъ въ лохмотьяхъ, но длинная, бѣлая мантія, подъ которую онъ спряталъ ребенка, говоря:
-- Пойдемъ, душа моя! Пойдемъ, очи мои! Пойдемъ, мое сердце! Пойдемъ, примемъ св. крещеніе.
И онъ понесъ ребенка, который кротко прижался къ его груди. Она обняла его крѣпко ручками за щею, и, высунуѣ голову изъ подъ мантіи, полная любопытства и страха, глядѣла на темныя улицы, по которымъ онъ бѣжалъ съ ней среди ночи. Они прошли нѣсколько темныхъ переулковъ, прошли еврейскій кварталъ, и пошли вдоль кладбища, откуда доносился мрачный крикъ совы. И они свернули на перекресткѣ, и прошли подъ крестами съ висѣвшими на нихъ тѣлами казненныхъ, у которыхъ всѣ руки были покрыты воронами, клевавшими ихъ.
Тайса спрятала голову на грудь невольника. Она не рѣшалась поднять ее во всю дальнѣйшую дорогу. Вдругъ она почувствовала, что ее спускаютъ подъ землю. Она открыла глаза и увидѣла себя въ узкомъ склепѣ, освѣщенномъ смоляными факелами, по стѣнамъ были нарисованы длинныя, прямыя человѣческія фигуры, которыя въ дымѣ факеловъ какъ будто шевелились. Тутъ были изображены люди въ длинныхъ туникахъ, съ пальмами въ рукахъ, среди ягнятъ, голубей и виноградныхъ вѣтвей.
Среди залы, около каменной купели, наполненной до верху водою, стоялъ старецъ въ низкой митрѣ и въ красномъ стихарѣ, вышитомъ золотомъ. Лицо его было худое, съ длинною бородою. Не смотря на свое богатое одѣяніе, онъ имѣлъ видъ кроткій, смиренный. Это былъ архіерей Вивантій, изгнанный глаза Киренской церкви; ради пропитанія онъ сдѣлался ткачемъ и ткалъ грубыя ткани изъ козьей шерсти. Двое бѣдныхъ дѣтей стояли около него. Рядомъ стояла старуха негритянка, которая подавала развернутое бѣлое дѣтское платьице.
Ахметъ поставилъ дѣвочку на землю, самъ сталъ на колѣни передъ епископомъ и сказалъ:
-- Отецъ мой, вотъ душа малая, дочь моей души. Я привелъ ее къ тебѣ, чтобъ ты, согласно твоему обѣщанію, и, если угодно будетъ твоей свѣтлости, даровалъ ей крещеніе жизни.