Таиса молчала, вперивъ глаза въ землю. Глаза ея были красны, видно было, что она плакала.
-- Фіалка моя непорочная,-- продолжала старуха,-- неужели мать твоя несчастлива, что выкормила такую маленькую богиню, неужели отецъ твой при видѣ тебя не радуется до глубины души?
Тогда дѣвочка, точно говоря съ собою, проговорила:
-- Отецъ мой -- бурдюкъ наполненный виномъ, а мать моя -- жадная піявка!
Старуха оглянулась вправо, влѣво, желая убѣдиться, что ее не видятъ.
-- Гіацинтъ ты мой прекрасный,-- заговорила она вкрадчивымъ голосомъ,-- пойдемъ со мною; для того, чтобъ существовать, ты должна будешь только танцовать и улыбаться. Я буду кормить тебя медовыми пряниками, а сынъ мой, мой собственный сынъ, будетъ любить тебя больше своихъ очей. Онъ красавецъ, мой сынъ, молодой, у него едва пробивается борода, кожа у него гладкая, мягкая, онъ, какъ говорится, настоящій ашарнскій поросеночекъ.
Таиса отвѣтила:
-- Я готова идти съ тобою.
И вставъ, она послѣдовала за старухою за городъ.
Женщина эта, но имени Мэроэ, занималась тѣмъ, что водила по городамъ мальчиковъ и дѣвочекъ, которыхъ она обучала танцамъ, и богачи нанимали ихъ фигурировать на сцоихъ пирахъ.