Садовникъ, считая Эрота уже спасеннымъ, улыбался ему, какъ ребенку, какъ вдругъ Пафнутій, выхвативъ бога изъ державшихъ его рукъ, швырнулъ его въ пламя, воскликнувъ:
-- Достаточно того, что Никій прикасался къ нему, чтобы онъ распространялъ всевозможную заразу.
Затѣмъ, набирая полныя руки блестящихъ платьевъ, пурпуровыхъ мантій, золотыхъ сандалій, гребней, банныхъ щетокъ, зеркалъ, лампъ, теорбъ и лиръ, онъ самъ побросалъ ихъ въ эту жаровню, затмѣвавшую роскошью своей костеръ Сарданапала, между тѣмъ какъ невольники плясали, завывая, подъ дождемъ пепла и искръ.
Сосѣди, пробужденные шумомъ, одинъ за однимъ открывали окна и, протирая глаза, старались узнать, откуда шло такъ много дыму. Затѣмъ, полуодѣтые, они вышли на площадь и подойдя къ костру, размышляли:
-- Что бы это значило?
Между ними были купцы, у которыхъ Таиса обыкновенно покупала духи и матеріи, и они, взволнованные, вытягивая свои желтыя сухія головы, старались понять, въ чемъ дѣло. Молодые гуляки, возвращавшіеся съ ужина, проходя мимо, предшествуемые своими рабами, тоже остановились, съ челомъ, увѣнчаннымъ цвѣтами, въ развѣвавшихся туникахъ, съ громкими восклицаніями. Эта толпа любопытныхъ, прибывавшая безпрерывно, вскорѣ узнала, что Таиса, по внушенію антинойскаго монаха, сжигала свои сокровища передъ тѣмъ, чтобы удалиться въ монастырь.
Купцы разсуждали:
-- Таиса покидаетъ этотъ городъ; мы болѣе ничего не будемъ продавать ей; это ужасно себѣ представить. Что съ нами станется безъ нея? Этотъ монахъ затуманилъ ея разумъ. Онъ разоряетъ насъ. Почему же это позволяютъ ему? Для чего же законы? Развѣ въ Александріи нѣтъ болѣе суда? Эта Таиса не заботится ни о насъ, ни о нашихъ женахъ, ни о нашихъ бѣдныхъ дѣтяхъ. Ея поведеніе публичный скандалъ. Надо заставить ее остаться въ городѣ, помимо ея желанія.
Молодежь съ своей стороны размышляла:
-- Если Таиса откажется отъ игръ и отъ любви, конецъ любимѣйшимъ нашимъ забавамъ. Она была лучезарной славой, гордостью театра. Она составляла радость даже тѣхъ, которые и не обладали ею. Въ лицѣ другихъ женщинъ, мужчины любили ее же. Ни одно лобзаніе, такъ или иначе, не обходилось безъ мысли о ней, такъ какъ она была всѣмъ сладострастіямъ сладострастіе, и одна мысль, что она дышетъ среди насъ, возбуждала насъ къ наслажденію.